В лагере затихали последние голоса. Кто-то уже спал, кто-то молился, кто-то просто смотрел в небо, где разгоралась заря. Я поднялся на холм и сел у пушки, смотря на восток. Там, за предгорьями, вставало солнце. Красное, как кровь.
Глава 8
Два дня, которые мы провели на позициях, стали самыми долгими в моей жизни — даже растянутые дни плавания из Петербурга проскакивали значительно быстрее. Солдаты копали, углубляя траншеи, устанавливая рогатки, маскируя волчьи ямы. Казаки уходили в разведку и возвращались с вестями, от которых кровь стыла в жилах: американцы подтягивают резервы, их колонны тянутся по горным тропам на пять вёрст, у них есть осадные пушки, которые они везут на быках, и люди у них не кончаются.
Токеах, вернувшийся из очередного рейда, привёл с собой троих индейцев из племени, жившего к северу от предгорий. Они говорили, что видели, как к американцам присоединились несколько родов из южных долин — те, кто не хотел признавать власть русских, те, кто помнил старые обиды. Я слушал и чувствовал, как внутри закипает глухая, тягучая ярость. Мы делились с ними золотом, давали землю, защищали от мексиканцев, а они продавали нас за обещания, которые американцы никогда не сдержат.
— Сколько? — спросил я.
Токеах покачал головой:
— Не много. Два рода, может, три. Человек сто, не больше. Но они знают наши тропы, знают, где можно обойти позиции.
— Ты сможешь их остановить?
— Мои воины будут следить. Если они попытаются пройти — мы их встретим.
Я кивнул, но тревога не собиралась меня покидать. Сто человек, знающих наши тропы, могли стать той соломинкой, которая сломает хребет выносливому верблюду. У нас и так было слишком мало людей, чтобы держать все направления.
На рассвете третьего дня разведчики принесли весть: американцы вышли из предгорий. Вся их армия — четыре с половиной тысячи человек — двигалась к долине. Они шли медленно, развернувшись широким фронтом, с пушками в центре, с кавалерией на флангах. Они знали, что мы здесь. Они готовились к бою. Хотя последний раз они воевали большим фронтом в тот момент, когда наши войска рвали друг друга на полях битв с Наполеоном, но сейчас американцы понимали, что они находятся в превосходстве. Сколько бы ни укреплялись, ни готовились, ни точили штыки, ни копили порох и свинец, они были более многочисленными, а метрополия — в разы ближе, с куда лучшей способностью подвести подкрепления. С точки зрения любой военной науки любой эпохи у них было преимущество по всем порядкам. На одного нашего приходилось несколько американцев, а о числе профессиональных штыков и говорить не хотелось.
Я поднял людей. Они вставали молча, проверяли ружья, загоняли пули, точили штыки. Над долиной висел туман, но он был не таким густым, как два дня назад, и сквозь него уже проступали очертания холмов, реки, леса.
Рогов, стоявший рядом, смотрел на восток.
— Идут, — сказал он.
— Вижу.
— Четыре с половиной тысячи. У нас тысяча пятьсот.
— Я умею считать.
Он не обиделся. Только спросил:
— Что прикажете?
Я посмотрел на позиции. Траншеи, рогатки, волчьи ямы. На холмах — пушки, заряженные картечью. В лесу — казаки, готовые к вылазке. На склонах — индейцы Токеаха, затаившиеся в кустах, с луками и ружьями наготове. Мы сделали всё, что могли. Теперь оставалось только ждать.
— Стоять, — сказал я. — И бить каждого, кто появится в зоне обстрела. Биться до последнего. Не бежать и хранить в себе уверенность.
Они вышли из тумана, когда солнце поднялось над гребнем. Сначала показались всадники — разведка, человек пятьдесят, с карабинами на плечах. Они ехали медленно, оглядываясь по сторонам, и я видел, как они напряжены, как их руки лежат на оружии. Они ждали засады. Но мы не трогали их — пусть идут, пусть смотрят, пусть думают, что здесь никого нет.
За разведчиками шла пехота. Колонны, ровные, сомкнутые, с развёрнутыми знамёнами. Я считал ряды. Десять, двадцать, тридцать. Каждый ряд — сто человек. Три тысячи пехоты. За ними — пушки. Двенадцать полевых и четыре осадных, которые везли на быках, медленно, тяжело, но неумолимо. Ещё дальше — обоз, растянувшийся на полверсты, и кавалерия на флангах — человек пятьсот, с саблями и карабинами.
Я смотрел на эту армаду, и в голове крутились цифры. Четыре с половиной тысячи. У нас — тысяча пятьсот. Втрое меньше. Но у нас были траншеи, рогатки, волчьи ямы. У нас были пушки на высотах, и казаки в лесу, и индейцы на склонах. У нас было то, чего не было у них, — отчаяние.
Колонна вышла на равнину. Они шли к мосту, и я ждал, пока головные отряды не окажутся на середине долины. Ещё двести шагов. Сто. Пятьдесят.