Рогов промолчал. Мы стояли и смотрели на восток, где в темноте уже брезжили огни вражеского лагеря. Американцы остановились на ночлег, но завтра они придут снова. И тогда мы будем биться у стен.
В этот момент к нам подскакал запыхавшийся казак.
— Павел Олегович! Там… у восточных холмов… кавалерия! Человек триста! Идут к городу!
Я оглянулся. В долине, между нашими позициями и стенами, действительно двигались всадники. Они шли быстро, не таясь, и я узнал их по тёмным мундирам и развевающимся значкам — американская кавалерия, та самая, что билась с нашими казаками у переправы. Они обошли нас, пока мы отступали, и теперь рвались к городу, чтобы отрезать нам путь, чтобы войти в ворота раньше нас.
— Рогов! — крикнул я. — Строй людей! Задержим их!
— Но у нас нет сил! — возразил он. — Нас шестьсот, они триста, но мы устали, у нас кончились патроны…
— Надо! — перебил я. — Или мы их остановим здесь, или они войдут в город раньше нас. А в городе — наши семьи.
Он понял. Не сказал ни слова, только развернулся к солдатам.
— В ружьё! — крикнул он, и люди, усталые, израненные, но всё ещё живые, построились в линию.
Мы пошли навстречу кавалерии. Я шёл впереди, и каждый шаг давался тяжелее предыдущего, но я шёл, потому что не мог остановиться. Не мог позволить себе слабость.
Американцы увидели нас. Их командир, молодой офицер с развевающимся на ветру плащом, поднял саблю, и всадники, пришпорив коней, бросились в атаку.
— Первая шеренга — огонь! — скомандовал Рогов, и залп ударил по скачущим.
Лошади падали, всадники летели на землю, но остальные не остановились. Они мчались, сомкнувшись, с пиками наперевес, готовясь смять наш строй.
— Вторая шеренга — огонь! — снова залп, и снова кони, и снова люди, летящие на землю.
Но они уже близко, уже в сотне шагов, в пятидесяти, в двадцати.
— Штыки! — заорал я, и солдаты, бросив ружья, выхватили штыки.
Мы встретили их ударом. Конница, налетевшая на строй, смешалась, всадники рубились с пехотой, и в этой свалке, в этой мясорубке, не было места ни жалости, ни страху. Я рубился в первых рядах, и каждое движение давалось тяжелее предыдущего. Кровь заливала лицо, руки скользили на прикладе, но я бил, бил, бил, не давая себе остановиться. Рядом бился Рогов, и его сабля мелькала в воздухе, оставляя кровавые полосы.
Казаки, подоспевшие вовремя, ударили с фланга, и строй американцев дрогнул, рассыпался, побежал. Мы не преследовали. У нас не было сил.
Я стоял на поле, усеянном телами, и смотрел, как наши люди добивают раненых, как перевязывают своих. Рогов, шатаясь, подошёл ко мне.
— Потери? — спросил я.
— Сорок семь человек. Убитыми. Раненых — больше сотни.
Я закрыл глаза. Сорок семь. Ещё сорок семь могил.
— Американцы?
— Мы их рассеяли. Человек сто убито, остальные ушли.
Я кивнул и повернулся к городу. Ворота были открыты, и в них, с зажжёнными факелами, стояли люди. Женщины, дети, старики. Они ждали нас.
— В город, — сказал я.
Мы вошли в ворота под крики, под слёзы, под молитвы. Женщины обнимали мужей, дети хватались за руки, старики крестились. Елена, стоявшая в первом ряду, увидела меня и побелела. Я подошёл к ней, взял за руку.
— Жив, — сказал я. — Жив.
Она не ответила, только прижалась ко мне, и я чувствовал, как дрожат её плечи.
В ратуше меня ждали. Обручев, Марков, отец Пётр, Ван Линь — все, кто оставался в городе. Луков, едва поднявшийся с постели, сидел в углу, бледный, с перевязанной грудью, но живой. Увидев меня, он попытался встать, но я жестом остановил его.
— Сиди.
— Что там? — спросил он, и голос его был слабым.
— Мы отступили. Потеряли почти тысячу человек. У американцев — больше, но у них ещё три тысячи, а у нас — шестьсот. Завтра они будут у стен.
Луков закрыл глаза. Обручев опустился на стул, закрыл лицо руками. Марков молчал, только крестился.
— Но мы их остановили, — сказал я. — Мы выиграли время. Может быть, достаточно, чтобы подготовиться к осаде.
— Осаде? — переспросил Рогов, вошедший следом. — У нас нет сил для осады. У нас нет людей, чтобы держать стены.
— Будут, — ответил я. — Каждый, кто может держать ружьё, встанет на стену.
— А если они пойдут на приступ?
— Тогда будем биться. Или победим, или умрём.
Тишина повисла в комнате. Я обвёл взглядом лица — усталые, измученные, но не сломленные.
— А теперь, — сказал я, — я хочу знать, как они обошли наши позиции.
Токеах, стоявший в углу, поднял голову.
— Тропа, — сказал он. — Та, что идёт через скалы. Её знали только мои воины. Но кто-то показал её американцам.