— Войдём в лагерь, — продолжил я, водя пальцем по карте. — Разойдёмся по складам. Заложим заряды там, где хранится порох. Подожжём провиант. Испортим пушки — забьём стволы, снимем замки, что сможем. И уйдём. Если получится, то они останутся без боеприпасов, без еды, без артиллерии. Без всего, что нужно для осады.
— А если не получится? — спросил Обручев, и голос его дрогнул.
— Если не получится, — ответил я, — мы умрём. Но умрём не в городе, под стенами, задыхаясь от бомбёжки. Умрём в их лагере, как солдаты. И заберём с собой столько, сколько сможем.
Тишина повисла над столом. Я смотрел на своих офицеров, и в их глазах читал одно: они согласны. Луков кивнул первым. За ним — Финн, который, хромая, поднялся с места и сказал:
— Я пойду. Я знаю их язык, знаю их повадки. Если кто и сможет провести отряд через лагерь — это я.
— Ты едва стоишь на ногах, — возразил я.
— А ты? — усмехнулся он. — Ты спал за последние трое суток? Или думаешь, что твоя рана на плече не кровоточит? Мы все едва стоим. Но если не пойдём мы, не пойдёт никто.
Я не стал спорить. Мы начали готовиться. Отбирали людей весь день. Рогов, знавший каждого солдата в лицо, называл имена, и я кивал, соглашаясь или отклоняя. Нам нужны были не просто смельчаки — нам нужны были те, кто умеет молчать, кто не запаникует в темноте, кто не выстрелит раньше времени, ведь английский знали далеко не все, а обучать, ставить слова, времени просто не было. Надо было готовиться к этому сильно раньше. Почему не взять рекрутёров из тех, кто владел им? Шанс, что они будут стоять до последнего, — минимальный. Им проще сдаться, а русским бойцам просто деваться некуда, и опыт прошлых войн никуда не делся.
К вечеру мы переоделись. Мундиры, снятые с убитых, пахли кровью и порохом. Я натянул китель, слишком узкий в плечах, и чувствовал, как ткань липнет к телу, пропитанная чужой жизнью. Финн, стоявший рядом, усмехнулся, глядя на меня.
— Вылитый янки, — сказал он. — Только бороду сбрить.
— Не буду, — ответил я. — Сойдёт.
Он пожал плечами и отвернулся. Я смотрел, как мои люди, русские солдаты, казаки, индейцы, превращаются в американцев. Кто-то крестился, надевая чужую форму. Кто-то, наоборот, усмехался, примеряя трофейные фуражки. Кто-то молча проверял оружие — ружья, ножи, пистолеты, всё трофейное, всё американское. Мы должны были выглядеть как отставший отряд, идущий к своим. Мы должны были говорить на их языке, если придётся. Мы должны были стать ими, чтобы уничтожить их.
Ночь опустилась на город, когда мы вышли к пирсу. Токеах, который должен был вести нас в обход, ждал у воды с тремя лодками, которые мы подготовили заранее. Индейцы, переодетые в американскую форму, выглядели чужими, непривычными, но держались спокойно, уверенно.
— Тише воды, ниже травы, — сказал я, садясь в первую лодку. Финн сел рядом, Рогов — на корме, лицом ко мне, рука на эфесе оружия.
Мы отчалили беззвучно, на вёслах, не зажигая огней. Лодки скользили по чёрной воде бухты, огибая мол, выходя в открытое море. Берег справа тянулся полосой темноты, и только редкие огни города — наши огни, огни дома — горели за спиной, тая в ночной дымке.
Обход занял больше часа. Мы шли вдоль побережья, потом повернули на восток, к устью реки, где, по словам Токеаха, можно было высадиться незаметно. Индеец вёл нас по фарватеру, который знал только он, и я чувствовал, как лодка скребёт днищем по камням, как вода, чёрная, тяжёлая, плещется за бортом.
Высадились в полуверсте от американских позиций. Берег был пуст, только редкие кусты да высокие камни, за которыми мы укрыли лодки. Я пересчитал людей — сто двадцать, все на месте. Рогов проверил оружие. Финн, опираясь на палку, но держась крепко, вышел вперёд, всматриваясь в темноту.
— Там, — он показал рукой на восток. — За холмом. Костры вижу. Идут дозоры, но редко. Они не ждут нас с этой стороны. Думают, мы сидим в городе.
— Идём, — сказал я.
Мы двинулись вверх по склону, стараясь не шуметь. Камни осыпались под ногами, трава шуршала, но ветер, дувший с моря, заглушал звуки. Токеах с двумя индейцами ушёл вперёд, снимая дозорных. Я слышал, как они работают — короткий хруст, тихий всплеск, и всё. Больше никто не узнает, что здесь прошли чужие.
Лагерь открылся нам, когда мы поднялись на гребень. Он лежал в долине, заросшей редким кустарником, и костры, горевшие в десятке мест, освещали палатки, повозки, коновязи. Я насчитал больше сотни палаток, выстроенных ровными рядами. Артиллерийская позиция — справа, за оврагом, где темнели силуэты пушек, накрытых чехлами. Пороховые склады — в лощине слева, прикрытые с флангов телегами, поставленными в круг. Провиант — у самой дороги, штабеля ящиков, бочек, мешков.