В городе нас встречали криками. Люди высыпали на улицы, смотрели на дым, на огонь, на наши лодки, возвращавшиеся с победой. Я вышел на пирс, и меня окружили, хлопали по плечам, обнимали, кричали «ура». Я стоял, чувствуя, как ноги подкашиваются от усталости, и не мог вымолвить ни слова.
Рогов, шатаясь, подошёл ко мне.
— Семнадцать убитых, — сказал он. — Двадцать три раненых. Но мы сделали это. Они без пушек, без пороха, без еды. Они не придут завтра.
— Не придут, — ответил я. — Но придут послезавтра. Или через неделю. У них есть резервы в предгорьях. Есть корабли, которые могут подвезти припасы. Мы выиграли время, но не больше.
В этот момент к нам подвели пленных. Двое офицеров, которых Токеах захватил на берегу, стояли, опустив головы, и я видел, как они напуганы. Один — молодой, лет двадцати пяти, с холёным лицом, с мундиром, расшитым золотом. Второй — постарше, с сединой в волосах, с жёсткими морщинами у рта. Он смотрел на меня в упор, и в его глазах я не видел страха — только злость.
— Кто вы? — спросил я по-английски.
Молодой молчал. Старший, помолчав, ответил:
— Майор Томас Харпер, армия Соединённых Штатов. Я требую, чтобы со мной обращались в соответствии с законами войны.
— С вами будут обращаться так, как мы считаем нужным, — ответил я. — Вы на нашей земле. Вы пришли, чтобы убивать нас. Не вы нам диктуете условия.
Он хотел возразить, но я жестом остановил его и велел увести обоих в Ратушу. Молодого — в подвал, старшего — в кабинет. Я хотел поговорить с ним сам.
Финн, сидевший на скамье у входа, поднялся, когда я проходил мимо.
— Я могу переводить, — сказал он.
— Отдыхай, — ответил я. — Сам справлюсь.
Майор Харпер сидел в моём кабинете, на стуле, поставленном посреди комнаты. Руки его были связаны за спиной, но держался он прямо, смотрел в упор, не мигая. Я сел напротив, положил на стол пистолет — не угрожая, но давая понять, что шутки кончились.
— Вы знаете, кто я, — сказал я. — Павел Рыбин, правитель Русской Гавани. Вы пришли, чтобы уничтожить мой город. Я хочу знать, что ждёт нас дальше.
Он молчал. Я ждал.
— Я не буду говорить, — сказал он наконец.
— Будете, — ответил я. — Вы видели, что мы сделали с вашим лагерем. Вы видели, как горят ваши склады. Вы знаете, что ваша армия осталась без пороха, без еды, без пушек. Но вы знаете и то, что я не знаю. Вы знаете, что будет дальше. И вы скажете мне.
— Или?
— Или вы умрёте. Не сразу, не быстро. Но вы умрёте. У нас есть индейцы, которые умеют развязывать языки. У нас есть казаки, которые умеют делать больно. Я не хочу этого. Но если вы заставите — я сделаю.
Он побледнел, но не сломался. Я видел, как он борется с собой, как страх и гордость сходятся в нём в смертельной схватке. Я ждал.
— Флот, — сказал он наконец, и голос его был глухим. — У нас есть флот. Два фрегата, три корвета, бриг. Они идут с юга. Будут здесь через три дня. Они блокируют вашу гавань, отрежут вас от моря. И тогда вы умрёте. Не от пуль — от голода.
Я смотрел на него, и каждое слово падало в тишину, как камень в стоячую воду. Флот. Два фрегата, три корвета, бриг. Шесть кораблей, которые перекроют нам выход к морю, отрежут от снабжения, от помощи, от надежды. И тогда даже если мы отобьём все штурмы, даже если мы удержим стены, мы умрём. Медленно, от голода, от болезней, от отчаяния.
— Когда? — спросил я, хотя уже знал ответ.
— Через три дня, — повторил он. — Или через четыре. Они ждали, пока мы возьмём город с суши. Но теперь, когда мы не смогли… они придут сами.
Я встал, подошёл к окну. На востоке, за холмами, ещё дымился американский лагерь. Дым поднимался к небу, и в этом дыму мне виделись корабли, идущие к нашей гавани, с пушками, с солдатами, со смертью.
— Уведите, — сказал я, не оборачиваясь.
Пленного вывели. Я остался один, глядя на карту, на море, которое всегда было нашей дорогой к жизни. Три дня. Три дня, чтобы подготовиться к тому, что нельзя остановить. Три дня, чтобы найти выход там, где его нет.
В дверь постучали. Вошёл Рогов, за ним — Финн, Токеах, Обручев. Они смотрели на меня, ждали.
— Флот, — сказал я. — Два фрегата, три корвета, бриг. Идут из Лос-Анджелеса. Будут здесь через три дня.
Тишина стала такой плотной, что слышно было, как в углу потрескивает фитиль лампы.
— У нас есть корабли, — сказал Обручев. — «Пионер», «Прогресс». Третий достраиваем, чтобы можно было пустить его в бой.
— Против двух фрегатов? — спросил Рогов. — У них пушки, у них команды, у них опыт. Наши пароходы — это гражданские суда, переделанные под военные. Они не выдержат боя с линейными кораблями.