— Не выдержат, — согласился я. — Но мы можем устроить им ловушку. Бухта узкая, вход — между двумя мысами. Если установить батареи на мысах, если заминировать фарватер, если вывести пароходы в море, чтобы заманить их под огонь…
— Это риск, — сказал Обручев. — Если они не клюнут, если прорвутся…
— Если прорвутся — мы все умрём, — перебил я. — Но если не попробуем — умрём тем более. У нас нет выбора.
Я подошёл к карте, обвёл пальцем бухту, вход в гавань, мысы, где можно установить пушки.
— Обручев, сколько у нас мин?
— Десять. Ещё пять можем сделать за два дня.
— Делайте. Установим их на фарватере, в самом узком месте. Рогов, на мысах — все береговые батареи. Двенадцать пушек на левом мысу, десять на правом. Плюс те, что мы взяли у американцев. Тридцать орудий, которые встретят их огнём.
— А если они не войдут? — спросил Финн. — Если станут на рейде и начнут бомбардировку?
— Тогда мы выйдем к ним сами. Пароходы с запасом пороха, с командами, готовыми умереть. Мы не дадим им блокировать гавань.
Спор длился до утра. Обручев рисовал схемы, Рогов просчитывал диспозицию, Токеах отправлял разведчиков к берегу. Финн, уставший, израненный, сидел в углу и курил, пуская дым в потолок. Я смотрел на карту, на море, на восток, где за гребнем волн уже брезжила заря.
Глава 11
Я не спал эту ночь. Сидел в кабинете, глядя на карту, на бухту, на узкий проход между мысами, где через три дня должны были появиться американские фрегаты. Мысль, пришедшая ещё во время допроса майора Харпера, теперь обретала форму, обрастала деталями, требовала расчётов, людей, времени.
На рассвете я созвал Совет. В зале заседаний пахло мазутом, йодом и потом — запахи города, который готовился к смерти. Рогов сидел, привалившись к стене, с перевязанной головой, но глаза его были ясны, руки спокойно лежали на столе. Обручев, не спавший вторые сутки, чертил что-то на клочке бумаги, бормоча себе под нос цифры. Финн, хромая, вошёл последним, опустился на стул, и я заметил, как он побледнел, когда садился, — рана давала о себе знать. Луков, которого Марков выпустил только под честное слово, что он не будет геройствовать, сидел в углу, опираясь на костыль, и смотрел на меня с тем выражением, которое я знал много лет: он уже всё понял.
— Я хочу задержать их. Выиграть время. Заставить их думать, что у нас есть силы, которых на самом деле нет. Если мы сможем отвлечь их на день, на два, если мы нанесём им урон, если мы заставим их сомневаться — город получит передышку. А может быть, и помощь.
— Если, если, если, — перебил Луков, и голос его, слабый после ранения, вдруг окреп. — Ты знаешь, что шансов нет. Два парохода против семи военных кораблей. Это не бой, это самоубийство.
— Я знаю, — ответил я. — Но если мы не выйдем, они войдут в гавань. Береговые батареи не смогут остановить все семь кораблей. Они подавят нас огнём, высадят десант, и тогда всё, что мы сделали, все, кто остался в городе, погибнут. Не в бою — в резне. Я не могу этого допустить.
Луков хотел возразить, но я поднял руку.
— Я не прошу вас одобрить это решение. Я ставлю вас перед фактом. Сегодня мы начинаем готовить пароходы к выходу. Завтра на рассвете мы выходим в море.
Он замолчал. Смотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом, и я видел, как в нём борется солдат, привыкший выполнять приказы, и старый друг, который не хочет терять ещё одного человека. Потом он кивнул, медленно, словно каждое движение давалось ему с трудом.
— Тогда я иду с тобой, — сказал он.
— Нет, — ответил я. — Ты остаёшься в городе.
— Павел…
— Ты остаёшься, Андрей Андреич. — Я шагнул к нему, положил руку на плечо. — Кто поведёт оборону, если я не вернусь? Рогов нужен на батареях, Финн — в разведке, Обручев — на верфи. Ты — единственный, кто может командовать городом. У тебя есть опыт, у тебя есть имя, у тебя есть уважение. Люди пойдут за тобой.
Он смотрел на меня, и в глазах его, старых, усталых, я увидел то, что видел только раз, — когда мы хоронили его сына. Боль. И принятие.
— Дурак, — сказал он тихо. — Всегда был дураком.
— Знаю, — ответил я. — Но другого у нас нет.
Совет закончился, когда солнце поднялось над шпилем собора. Я вышел из Ратуши и направился к верфи, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в груди глухим, тяжёлым стуком. Надо было спешить. Времени не было.
Верфь встретила меня гулом молотов, визгом пил, запахом смолы и горячего металла. Обручев, сорвавшись с места, уже отдавал распоряжения, и люди, которые ещё вчера копали траншеи и таскали мешки с песком, теперь обшивали пароходы листовым железом, снимали с береговых батарей дополнительные пушки, тащили на палубы ящики с картечью и гранатами.