«Пионер» стоял у достроечной стенки, его трубы дымили, машина была под парами. Наш первый пароход, тот самый, что привёл нас сюда столько лет назад, теперь готовился к последнему бою. Я поднялся на борт, прошёл по палубе, где суетились матросы, проверяя такелаж, закрепляя орудия, размечая места для стрелков. Братья Петровы, командовавшие корабельной артиллерией, встретили меня у носовой пушки.
— Павел Олегович, — сказал старший, Иван, вытирая руки ветошью. — Всё сделаем, не сомневайтесь. Железо приварили, где смогли. Борта, конечно, не броненосные, но от картечи спасут. А от ядер… — он махнул рукой, — от ядер и броня не всегда спасает.
— Сколько пушек успеем поставить?
— Двенадцать на «Пионере», десять на «Прогрессе». Шестифунтовки, с береговых батарей. Ещё две двенадцатифунтовки на нос поставим. Картечницы — по четыре на борт. Гранаты, бомбы — всё, что есть.
— Хватит, — сказал я, хотя сам не верил в это. — Сколько человек на каждом?
— По семьдесят матросов, плюс артиллеристы, плюс десант. Если брать всех, кто вызвался…
— Сколько вызвалось?
Он усмехнулся, и в усмешке его было что-то горькое, тяжёлое.
— Все. Все, кто может держать оружие. Пришлось отбирать. Рогов сказал, что больше ста человек на корабль не поместится. Так что на «Пионере» — девяносто, на «Прогрессе» — восемьдесят. Остальные остаются на батареях.
Я кивнул и пошёл дальше. На корме, у штурвала, стоял Финн, опираясь на палку, и смотрел на море. Услышав шаги, обернулся.
— Ты тоже идёшь? — спросил я.
— А ты думал, я останусь? — ответил он, и в голосе его не было шутки. — Я знаю эти воды лучше любого лоцмана. И стрелять умею. И на языке их говорить. Кому, как не мне, идти?
— Ты ранен.
— Я всегда ранен, — усмехнулся он. — Это моё нормальное состояние.
— Давление держим, — сказал старший механик, молодой парень из тульских мастеровых, которого Обручев выучил на своём заводе. — Если не гнать на полную, хватит на восемь часов непрерывного хода. Если экономить — на двенадцать.
— Экономить не будем, — ответил я. — Нам нужно всё, что можно выжать.
— Тогда шесть часов. Потом придётся гасить котлы.
Я поднялся на палубу, чувствуя, как тяжелеют плечи. Шесть часов. Шесть часов, чтобы встретить флот, который идёт нас уничтожить. Шесть часов, чтобы сделать то, что невозможно. Или умереть, пытаясь.
Вечером я вернулся домой. Елена ждала на крыльце, и я увидел, как она побледнела, заметив что-то в моём лице.
— Ты уходишь, — сказала она. Не спросила — сказала.
— Завтра на рассвете. «Пионер» и «Прогресс» выходят в море.
Она молчала долго, и в этой тишине я слышал всё: страх, боль, надежду, отчаяние. Потом она шагнула ко мне, обняла, и я почувствовал, как её пальцы впиваются в плечи, как дрожит её тело.
— Вернись, — прошептала она. — Только вернись.
— Вернусь, — ответил я, и слова эти были ложью, которую мы оба знали, но которую она хотела услышать.
Ночь прошла в лихорадочной работе. На верфи не спали — приваривали последние листы железа, проверяли пушки, грузили боеприпасы. Я ходил между «Пионером» и «Прогрессом», проверял всё сам, каждую деталь, каждый заряд, каждую мину, которую Обручев успел сделать за эти дни. Десять мин, залитых смолой, с фитилями, рассчитанными на тридцатисекундную задержку, лежали в трюме «Пионера» — наше главное оружие. Если мы успеем выставить их на пути американской эскадры, если они подорвутся хотя бы на одной, если сеем панику, выиграем время…
Слишком много «если». Слишком много.
К полуночи ко мне подошёл Луков. Он стоял на пирсе, опираясь на костыль, и смотрел, как «Пионер» покачивается на волне. Увидев меня, кивнул, и я подошёл ближе.
— Проводить пришёл? — спросил я.
— Проводить, — ответил он. — И сказать кое-что.
— Говори.
Он помолчал, собираясь с мыслями, и я видел, как ему тяжело даются слова. Луков никогда не был красноречив, его язык был языком приказов, рапортов, коротких солдатских фраз. Но сейчас он искал что-то другое, что-то, что не умещалось в привычные формы.
— Ты знаешь, что я думаю о твоей затее, — начал он. — Два парохода против семи фрегатов — это безумие. Но я старый солдат, и я знаю, что иногда побеждает не тот, у кого больше пушек, а тот, кто готов умереть. Ты всегда был таким. С первого дня, как я тебя увидел. Ты шёл туда, где другие отступали. Ты делал то, что другие считали невозможным. Ты построил город, который никто не велел строить. Ты выстоял там, где другие пали.