— Думаешь, у него получится?
— Не знаю. Но попытаться надо.
— А если они решат, что мы слабы? Что можно прийти и взять?
— Тогда будем воевать.
Луков кивнул, выпустил клуб дыма: — А знаешь, Павел Олегович, я ведь уже начал привыкать к мирной жизни. Думал, вот, всё, кончилась война, можно и отдохнуть. А оно вон как.
— Не кончается война, Андрей Андреич. Она просто затихает на время.
— То-то и оно.
Он ушёл на батареи проверять пушки, а я вернулся в кабинет, сел за карту, начал прикидывать, сколько людей можно снять с верфи и перебросить на восточные блокпосты. Цифры не радовали. У нас было достаточно сил для обороны, но не для наступления. Если американцы решат, что земля принадлежит им, если они пойдут к морю с оружием, нам придётся выбирать: сдать город или сжечь его, защищая.
Дни потянулись в напряжённом ожидании. Финн обещал вернуться через неделю, но на восьмой день его не было, на десятый — тоже. Я начал беспокоиться, послал на поиски Токеаха, но тот вернулся ни с чем.
— Он ушёл далеко, — сказал индеец. — Следы ведут в горы, к американским поселениям. Жив.
— Почему не возвращается?
— Может, не хочет. Может, не могут отпустить.
Я ждал. Каждое утро поднимался на стену, смотрел на восток, и каждый вечер уходил ни с чем. Луков молчал, но я видел, как он нервничает. Рогов проверял ружья, пересчитывал патроны. Город жил своей жизнью, но напряжение висело в воздухе, и даже дети, игравшие на площади, стали тише.
На четырнадцатый день Финн вернулся.
Я услышал о его появлении от Лукова, который ворвался в кабинет без стука.
— Пришёл. Весь изодранный, но живой.
Я вышел на крыльцо. Финн стоял у ворот, опираясь на палку. Лицо его было обожжено солнцем, одежда висела клочьями, но глаза горели.
— Ну? — спросил я, подходя.
— Говорить надо, — ответил он. — В доме.
Мы поднялись в кабинет, я велел подать чаю, хлеба, мяса. Финн ел жадно, но быстро, и я видел, что мысли его далеко.
— Они не хотят воевать, — сказал он, отодвигая тарелку. — Но и уходить не собираются. Говорят, что земля эта ничья, что Испания её потеряла, Мексика не удержала, а русские — просто временные жильцы.
— А кто, по-ихнему, хозяин?
— Они. Те, кто пашет землю, строит дома, рожает детей. Говорят, что Бог дал эту землю тем, кто умеет её обрабатывать.
Я усмехнулся. Старая песня. Её пели испанцы, когда жгли индейские деревни. Её пели англичане, когда вырезали ирландцев. Её пели американцы, когда сгоняли с земель коренных народов. Теперь очередь дошла до нас.
— Кто у них старший?
— Человек по имени Джексон. Был полковником в ополчении Миссури. Пользуется уважением. Я с ним говорил.
— И что он?
— Он слушал. Потом сказал, что готов торговать, но землю не отдаст. Сказал, что если русские хотят войны, они её получат. Но лучше — мир.
— А чего он хочет?
— Выхода к морю. И признания его поселений. Он считает, что раз они там живут, то имеют право на землю.
Я подошёл к карте, долго смотрел на восточный склон. Семь поселений. Тысяча человек. Если мы признаем их, то завтра придут другие. Если не признаем — они попробуют взять сами.
— Что будем делать? — спросил Финн.
— Думать.
Он ушёл, а я остался сидеть, глядя в окно, где за крышами домов темнели горы. Там, за гребнем, росли города. Города, которые могли стать нашими врагами или нашими союзниками. Выбор был за мной.
На следующее утро я послал за Финном, но ирландца нигде не было. Луков сказал, что он ушёл на восток ещё затемно, не сказав никому.
— Что ему там нужно? — спросил я.
— Не знаю. Сказал только, что хочет ещё раз посмотреть.
Я не стал ждать. День прошёл в обычных делах: отчёты, прошения, разборки на рынке, споры о ценах. Жизнь шла своим чередом, и только напряжение, жившее во мне, не давало покоя.
К вечеру в городе появился незнакомец.
Луков пришёл с докладом, когда я уже собирался уходить.
— Там это… человек пришёл. Назвался торговцем из Сент-Луиса. Говорит, хочет торговать пушниной. Но что-то в нём не то.
— Что именно?
— Вопросы задаёт. Много вопросов. Про укрепления, про гарнизон, про пушки. Спрашивает, как часто меняется караул, где стоят патрули.
Я насторожился.
— Где он сейчас?
— В кабаке у Чжана. Я велел за ним присмотреть.
— Идём.
Мы вышли из Ратуши и направились к китайскому кварталу. Солнце уже садилось, улицы погружались в сумерки, и редкие фонари, зажжённые на перекрёстках, бросали длинные, колеблющиеся тени.
Кабак Чжана стоял на углу, у самого порта. Внутри было шумно, пахло жареным мясом и дешёвым виски. За стойкой суетился сам хозяин, китаец с вечно улыбающимся лицом и цепкими глазами. В дальнем углу, за столиком, сидел человек.