Взрыв рванул, когда корвет был в двадцати саженях от нас. Я увидел, как вода взметнулась до самых облаков, как корпус корабля переломился пополам, как люди, сотни людей, полетели в воду, объятые пламенем. Крики, которые донеслись до нас, были нечеловеческими, и я, стиснув зубы, отвернулся.
— Отходим! — повторил я. — Полный ход!
Но американцы не отставали. Четыре оставшихся корабля — фрегат, два корвета, бриг — шли за нами, и их пушки, нацеленные на «Пионер», били без остановки. Ядра рвали воду вокруг, и я чувствовал, как каждое попадание отдаётся в корпусе глухим, тяжёлым стуком.
— Ещё минута! — крикнул механик из машинного отделения. — Ещё минута, и котлы встанут!
Я посмотрел на горизонт. Берег был далеко, слишком далеко. Мы не успеем. Даже если мы бросим всё, даже если выжмем из машин всё, что можно, они настигнут нас раньше, чем мы войдём в гавань.
— Поворачиваем, — сказал я. — Идём на таран.
Финн, стоявший рядом, посмотрел на меня, и в глазах его, воспалённых, усталых, мелькнуло что-то, что я не видел никогда, — страх. Не за себя — за всех нас.
— Ты с ума сошёл? — спросил он по-русски, и в этом слове, вырвавшемся из его ирландского горла, было всё: отчаяние, надежда, безумие.
— У нас нет выбора, — ответил я. — Полный вперёд! На фрегат!
«Пионер» рванулся вперёд, и я, вцепившись в штурвал, направил его прямо на головной корабль американцев. Фрегат, видя это, пытался отвернуть, но было поздно — мы были слишком близко, слишком быстро, слишком отчаянны.
Удар пришёлся в борт, чуть ниже ватерлинии. Я почувствовал, как корпус «Пионера» содрогнулся, как треснули переборки, как вода хлынула в трюм. Но фрегат, в который мы врезались, пострадал сильнее — его борт был разворочен, мачты, не выдержав удара, рухнули на палубу, и корабль, потеряв ход, начал крениться на левый борт.
— Отходить! — крикнул я, давая задний ход.
«Пионер», дрожа, отвалил от фрегата, и я увидел, как вода заливает его палубу, как люди прыгают за борт, как последняя мачта, надломившись, падает в воду, поднимая столб брызг.
— Ещё один! — заорал кто-то, и я, обернувшись, увидел, как корвет, шедший за фрегатом, разворачивается, готовясь дать залп.
— Вправо! — крикнул я, и рулевой, поняв без слов, выкрутил штурвал.
Залп пришёлся по корме, и я почувствовал, как палуба вздыбилась под ногами, как что-то тяжёлое ударило в спину, как темнота, мягкая, тягучая, накрыла меня с головой.
Очнулся я от холода. Лежал на палубе, в луже воды, смешанной с кровью, и надо мной, склонившись, стоял Финн, тряс за плечи, кричал что-то, но слов не было слышно — только звон в ушах, только гул, только боль, разрывающая грудь.
— Жив, — прохрипел я. — Жив.
Он помог мне подняться, и я, шатаясь, подошёл к борту. Море вокруг было усеяно обломками, шлюпками, телами. Фрегат, в который мы врезались, медленно погружался, его мачты торчали из воды, как кресты на кладбище. Корвет, подбитый нашими пушками, дрейфовал в стороне, охваченный пламенем. Остальные три корабля — фрегат, корвет и бриг — отходили к югу, уводя раненых, спасая то, что можно спасти.
— Уходят, — сказал Финн, и в голосе его было удивление. — Они уходят!
Я смотрел на удаляющиеся вымпелы, на дым, стелющийся над водой, на обломки, которые волны несли к берегу, и не верил своим глазам. Мы сделали это. Два парохода, двадцать две пушки, сто семьдесят человек. Мы остановили их. Мы заставили их отступить.
— «Прогресс»? — спросил я.
— Держится. Борт пробит, одна труба снесена, но идёт.
— Потери?
— На «Пионере» — двадцать три убитых, сорок один раненый. На «Прогрессе» — пятнадцать убитых, тридцать раненых.
Я закрыл глаза. Сто семь человек из ста семидесяти. Почти две трети. Но мы сделали это. Мы остановили их.
— Домой, — сказал я. — Полный ход.
«Пионер», покачиваясь на волнах, развернулся и медленно пошёл к берегу. Я стоял на мостике, глядя, как горизонт темнеет, как солнце, клонящееся к закату, окрашивает воду в багровые тона, и думал о том, что сегодня мы выиграли битву. Но война не кончилась. Американцы отступили.
Когда я открыл глаза, «Пионер» входил в гавань. На пирсе стояли люди, и я видел среди них Лукова, опирающегося на костыль, и Елену, прижимающую к груди Александра, и Рогова с перевязанной головой, и Обручева, который, не веря своим глазам, смотрел на наши израненные корабли.
— Входим, — сказал Финн.
— Входим, — ответил я.
«Пионер» ткнулся в причал, и я, спустившись по трапу, шагнул на берег. Земля качнулась под ногами, и я, потеряв равновесие, упал бы, если бы Луков не подхватил меня.
— Жив, — сказал он, и в глазах его, старых, усталых, стояли слёзы. — Жив, дурак.