— Когда вернётся?
— Не знаю. Может, через неделю. Может, через две.
— Две недели, — повторил он. — У нас есть две недели, чтобы продержаться. Или чтобы умереть.
— Не умрём, — ответил я. — Будем держаться.
Он смотрел на меня долго, тяжело, и я видел, как в нём борется солдат, привыкший выполнять приказы, и старый друг, который не хочет терять надежду.
— Что прикажешь? — спросил он.
— Готовиться к бою. Проверить стены, пересчитать порох, поставить людей на позиции. Если американцы узнают, что Токеах ушёл, они пойдут на штурм. Мы должны быть готовы.
— А если не узнают?
— Тогда будем ждать. День, два, неделю. Пока он не ударит.
Луков кивнул и вышел, оставив меня одного. Я сидел за столом, глядя на карту, на восточные склоны, где за гребнем гор затаился враг, и думал о том, что война, которую мы начали год назад, подходит к концу. Или мы победим, или умрём. Третьего не дано.
Внизу, в городе, зажглись огни. Люди зажигали свечи, лампы, коптилки, и редкие огоньки, мерцающие в темноте, казались мне звёздами, упавшими на землю. Скоро, может быть, через неделю, через две, эти огни погаснут навсегда. Или зажгутся с новой силой. Всё зависело от нас. От того, сможем ли мы продержаться, дождаться, выстоять.
Я встал, подошёл к окну. На востоке, за холмами, темнело небо, и в этой темноте мне виделись горы, тропы, люди, идущие сквозь снег, сквозь холод, сквозь смерть. Токеах шёл к нам. Он шёл, чтобы привести спасение. А ведь он не был обязан делать этого. Мы также пришли на земли, которые они считали своими, но что-то мы смогли в нём поменять для того, чтобы он сражался за нас, проливал кровь и был готов пойти на смертельный подвиг.
— Опять геройствует… — я выдохнул. — Надеюсь, что у тебя всё получится.
Глава 13
Десять дней. Десять дней, которые тянулись как десять лет. Я поднимался на восточную стену каждое утро, вглядываясь в дымку над холмами, где заснеженные гребни Сьерра-Невады белели на фоне свинцового неба, и каждый раз видел одно и то же: пустоту. Ни дыма, ни всадников, ни сигнальных костров. Только ветер, гнавший позёмку по замёрзшей земле, да редкие крики чаек, круживших над портом в поисках подачек.
Люди устали. Не от войны — от неизвестности. Американцы не штурмовали, но и не уходили. Их лагеря, растянувшиеся по восточным холмам, дымили десятками костров каждую ночь, и эти огни, мерцающие в темноте, были как глаза голодного зверя, который ждёт, когда жертва обессилеет. Запасы таяли. Марков, всегда спокойный, теперь ходил мрачнее тучи и на вопросы отвечал односложно: «Ещё держимся. Но если так пойдёт дальше, через неделю начнётся голод». Порох берегли как зеницу ока, пули лили из свинца, снятого с крыш, и каждый выстрел был на счету. Люди ели лепёшки из желудей, перемешанные с отрубями, и запивали кипятком, в котором плавали сушёные ягоды, собранные ещё летом.
Я сидел в кабинете, перебирая донесения, которых с каждым днём становилось всё меньше, и чувствовал, как внутри нарастает глухая, тягучая тоска. Десять дней. Токеах ушёл десять дней назад, и с тех пор — ни слуху, ни духу. Финн, оправившийся от ран, уходил в разведку каждую ночь, возвращался под утро, злой и промёрзший, и каждый раз качал головой: «Ничего. Тишина. Американцы сидят в лагере, ждут». Ждут. Чего? Подкрепления? Снега, который перережет последние тропы? Или нашей смерти от голода?
Я уже начал думать, что Токеах не вернётся. Что его отряд, ушедший в горы, погиб в снежном заносе или наткнулся на засаду. Что надежда, которую я лелеял все эти дни, была всего лишь самообманом. И когда на одиннадцатый день утром в дверь постучали, я не сразу понял, что это значит.
— Павел Олегович! — голос Лукова, хриплый, взволнованный, прорвался сквозь тяжесть моих мыслей. — Они вернулись! Токеах! У ворот!
Я выбежал из ратуши, не чувствуя холода, не замечая людей, которые шарахались в стороны, глядя на меня расширенными глазами. Ноги сами несли меня к восточным воротам, где уже толпился народ, где слышались крики, плач, молитвы.
Он стоял у ворот, опираясь на длинное копьё, и лицо его, изрезанное морщинами, было чёрным от копоти и мороза. Одежда висела клочьями, на левом боку темнело пятно запёкшейся крови, но он держался прямо, и в его глазах, усталых, воспалённых, горел тот огонь, который я видел только в бою. За его спиной, растянувшись по дороге, шли люди. Много людей. Индейцы в оленьих шкурах, с луками и ружьями, с томагавками за поясом. Они шли молча, и пар от дыхания поднимался над ними, как дым над костром.
— Двести, — сказал Луков, подойдя сзади. — Двести воинов. И ещё сорок — женщины, старики, дети. Везут припасы на нартах.