Я шагнул к Токеаху, и он, отпустив копьё, подался вперёд. Мы обнялись, и я почувствовал, как его тело, жёсткое, как корень старого дуба, дрожит от усталости.
— Вернулся, — сказал я, и голос мой дрогнул.
— Вернулся, — ответил он, и в этом слове было всё: и боль, и надежда, и обещание.
Мы прошли в ратушу, и пока индеец отогревался у печи, пил горячий чай, заедая его чёрствым хлебом, я слушал его рассказ, и каждое слово падало в тишину, как камень в стоячую воду.
— Я прошёл все племена, — говорил он, и голос его был глухим, надтреснутым от долгого молчания. — Юты, пайюты, шошоны, даже те, кто когда-то воевал с нами. Я говорил им: русские давали вам землю, железо, защиту. Теперь они в беде. Помогите. Многие отказались. Боятся американцев, боятся потерять свои земли, боятся умереть. Но те, кто помнит, как мы вместе сражались с испанцами, как вместе строили этот город, пошли со мной. Двести воинов. Лучшие стрелки, лучшие охотники.
— Потери? — спросил я.
— Пятеро погибли в горах. Снег, обвалы, холод. Но мы принесли припасы. Мясо, вяленую рыбу, коренья, жир. Этого хватит на две недели, если экономить.
Две недели. Срок, который давал нам передышку. Две недели, чтобы продержаться, чтобы дождаться помощи, которая не придёт, или чтобы умереть, пытаясь.
— Американцы знают, что ты уходил? — спросил я.
— Знают. Их лазутчики видели нас. Но они не знают, сколько нас. Не знают, где мы были. Не знают, что мы принесли припасы. Думают, мы ушли навсегда.
Я хотел сказать что-то ещё, но в этот момент в дверь постучали, и на пороге появился Финн. Лицо его было бледным, под глазами залегли тени, но взгляд оставался острым, цепким.
— Павел Олегович, — сказал он, и в голосе его прозвучало то, чего я не ожидал: тревога. — Только что пришёл дозорный. Видел колонну на южной дороге. Человек пятьдесят. Идут к мормонам.
Я замер. Мормоны. Их деревня стояла у восточных холмов, в двух верстах от города. Они держались особняком, не участвовали в боях, но и не мешали. Я надеялся, что они сохранят нейтралитет, что американцы не тронут их, что они переждут войну в своём тихом уголке. Но колонна на южной дороге означала только одно: мормоны сделали выбор, перейдя на другую сторону.
— Узнай, — сказал я Финну. — Точно.
Он кивнул и вышел. Я остался сидеть, глядя на Токеаха, на его измученное лицо, на свежие шрамы, пересекавшие щёку.
— Отдыхай, — сказал я. — Завтра будет новый день.
Он кивнул и, опираясь на копьё, вышел.
Через час Финн вернулся. Лицо его было серым, руки дрожали.
— Мормоны перешли к американцам, — сказал он, и голос его был глухим. — Вся община. Бригам Янг привёл своих людей к присяге. Они открыли ворота, впустили колонну. Теперь в их деревне стоят американские солдаты. Человек сто, не меньше. И пушки. Две полевых.
Я закрыл глаза. Мормоны. Те, кого мы приютили, кому дали землю, кого кормили, когда они умирали с голоду. Они предали нас. Продали за обещания, которые американцы никогда не сдержат. Продали за золото, которого у них не было. Продали за страх, который разъедал их души.
— Предатели, — прошептал я, и слово это было горьким, как полынь.
— Не все, — сказал Финн. — Часть мормонов отказалась. Они ушли в лес, к югу. Говорят, человек двадцать. Бригам их проклял, но они не вернулись.
Двадцать из ста. Мало. Но это были те, кто помнил нашу помощь, кто не продал совесть за безопасность.
— Что будем делать? — спросил Луков, вошедший в кабинет.
Я подошёл к карте. Мормонская деревня стояла на возвышенности, прикрывая подход к городу с юго-востока. Если американцы закрепятся там, если поставят пушки, они смогут обстреливать наши стены с фланга, где укрепления были слабее. Мы не могли этого допустить.
— Нужно выбить их, — сказал я. — Пока они не окопались.
— С чем? — спросил Рогов, появившийся в дверях. — У нас нет людей для атаки. Токеах привёл двести, но они устали, им нужно отдохнуть. Наши солдаты — полтораста, и те еле держатся. Если мы пойдём на мормонов, американцы ударят в тыл.
— Значит, нужно ждать, — сказал Луков.
— Ждать нельзя, — возразил я. — Каждый день укрепляет их позиции. Через неделю мы не сможем их выбить даже всей армией.
Спор длился до вечера. Рогов настаивал на немедленной атаке, Луков — на обороне, Токеах молчал, но я видел в его глазах, что он готов идти. Финн предлагал послать диверсантов, чтобы взорвать пушки, но у нас не было пороха для такой операции. Мы топтались на месте, и каждый час промедления играл на руку врагу.
К полуночи я отпустил всех, сказав, что приму решение утром. Но утро не принесло ответа.