— Ружья к бою! — крикнул я, и солдаты, засевшие на стенах, открыли огонь.
Залпы гремели один за другим. Наши стрелки били прицельно, выбирая офицеров, унтеров, знаменосцев. Я видел, как падают их командиры, как ряды, лишённые управления, смешиваются, залегают, поднимаются снова. Но они шли. Лестницы, снова лестницы, и первые фигуры уже показались на гребне стены.
— К бою! — заорал я, выхватывая саблю.
Мы встретили их на стенах. Штыки против штыков, сабли против сабель, и в этой свалке, в этой мясорубке, не было места ни жалости, ни страху. Я рубился в первых рядах, и каждое движение давалось тяжелее предыдущего. Кровь заливала лицо, руки скользили на прикладе, но я бил, бил, бил, не давая себе остановиться. Рядом бился Луков, и его старая солдатская закалка брала верх над ранами. Токеах, вернувшийся из разведки, стрелял без остановки, и каждый его выстрел находил цель.
Бой длился несколько часов. Американцы лезли на стены, мы сбрасывали их, и каждый раз, когда казалось, что силы кончились, что мы не выдержим, откуда-то появлялись новые люди, новые патроны, новые гранаты. Индейцы Токеаха, засевшие на башнях, били без промаха. Казаки, спешившись, рубились наравне с пехотой. Женщины, старики, подростки — все, кто мог держать оружие, встали в строй.
К вечеру штурм захлебнулся. Американцы отступили, оставив на поле больше тысячи убитых. Мы потеряли семьдесят три человека. Семьдесят три могилы, которые мы выкопали на склоне холма, чтобы они видели город, который защищали.
Я стоял на стене, тяжело дыша, и смотрел, как наши люди добивают раненых, как перевязывают своих. Рогов, израненный, с перевязанной головой, подошёл ко мне.
— Держимся, — сказал он.
— Держимся, — ответил я.
Внизу, на площади, уже зажглись костры. Люди выходили из домов, смотрели на нас, и в их глазах я видел не страх — надежду. Мы выстояли. Мы выиграли день. Может быть, два. Но этого было мало.
На пятый день после штурма в город прилетела ещё одна стрела. Токеах, уходивший в горы каждую ночь, сообщал: американцы готовят новый приступ. У них кончились припасы, люди больны, но генерал, боясь гнева Вашингтона, решил идти на всё. Если они не возьмут город завтра, их отзовут, заменят, а он, возможно, предстанет перед судом. Что может ему стоить ошибка в штурме Русской Гавани? Помимо серьёзных потерь политических очков? Казнь? Сильно сомневаюсь. Всё же он сумел взять пусть и в частичную, но блокаду нашего города с первыми удачами путём пробития наших постов в горах. Но через сколько придёт сообщение о смещении генерала с поста и будет ли его преемник более профессиональным воином? Быть может, у него будет больше необходимых навыков? Тогда штурмы перестанут быть удачными, но сколько ещё штурмов готовы будут провести американцы? У них нет времени, нет возможностей пополнить свои ряды, и теперь остаётся либо атаковать, либо просто-напросто отступить, оставив завоевания и расписавшись в своей беспомощности. Ничего другого у них больше не остаётся.
Я постарался понять, сколько же у нас осталось времени, но понимал, что нет никакого смысла даже считать припасы. У нас попросту закончатся солдаты, а без солдат стены держать будет некому. Наверняка кто-то другой бы уже просто отдал город, согласившись на условия американского генерала о вступлении города в состав США, но какой был тогда вообще смысл устраивать всю эту авантюру? Ну уж нет — биться, так до последнего.
Глава 14
Ночь после того, как в город прилетела стрела с вестью о готовящемся штурме, я почти не спал. Сидел в кабинете, перебирая карты, вглядываясь в линии, обозначавшие американские позиции, и думал. Мысль, пришедшая ещё во время чтения записки Токеаха, теперь не давала покоя, сверлила мозг, как заноза.
Кто-то в американском лагере работал на нас.
Это было очевидно. Письмо из Вашингтона, перехваченное Токеахом, — одно. Но стрела с сообщением о том, что генерал под давлением и готовится к решающему штурму, — это уже не случайность. Кто-то внутри вражеского стана передавал нам информацию. Кто-то, кто знал о настроениях в штабе, о планах командования, о сроках. Кто-то, кто рисковал жизнью, чтобы помочь нам.
Но кто?
Я перебирал в уме возможных кандидатов. Пленные офицеры сидели в подвалах Ратуши под усиленной охраной — они не могли передать весть. Лазутчики Токеаха, засланные в лагерь, возвращались с общими сведениями, но не с такими подробностями. Значит, это был кто-то из своих. Кто-то, кому американцы доверяли. Кто-то, кто имел доступ к штабу, к документам, к разговорам генералов.