Снова залп, и снова десятки убитых. Но они шли. Их было слишком много.
Я смотрел, как они приближаются, и чувствовал, как внутри нарастает холодная, тягучая тревога. Что-то было не так. Они не пытались обойти стены с флангов, не использовали лестницы, не таранили ворота. Они просто шли вперёд, как на параде, подставляясь под наши пули. Это было самоубийством. Или так называемая психологическая атака? Звучит как глупость какая.
— Что они задумали? — спросил Луков, стоявший рядом.
— Не знаю, — ответил я. — Но что-то здесь не так.
И в этот момент я заметил странное движение в их рядах.
Пехота, шедшая в первой линии, вдруг остановилась. Не залегла, не развернулась — просто замерла на месте, как вкопанная. За ней остановилась вторая линия, третья. Кавалерия на флангах тоже замерла. Над полем повисла странная, звенящая тишина.
— Что происходит? — спросил Рогов, подбежавший к нам.
— Не знаю, — ответил я. — Но они не атакуют.
Американцы стояли, и я видел, как в их рядах началась какая-то суета. Солдаты оглядывались, переговаривались, и вдруг — первый из них схватился за живот и согнулся пополам. За ним — второй, третий, десятый. Через минуту уже десятки людей корчились на земле, хватаясь за животы, катаясь по траве, издавая нечеловеческие крики.
— Боже мой, — прошептал Луков. — Что с ними?
Я не ответил. Я смотрел, как американская армия, ещё минуту назад казавшаяся несокрушимой, превращается в толпу обезумевших от боли людей. Солдаты бросали ружья, срывали с себя мундиры, бежали к реке, чтобы утолить жар, пожиравший их изнутри. Офицеры пытались остановить панику, но сами падали, сражённые той же болезнью. Кавалерия, лошади которой тоже, видимо, пострадали, разбегалась в разные стороны, топча своих же.
— Дизентерия, — вдруг понял я, — понос на нашей стороне.
Я смотрел на поле боя, где тысячи людей корчились в агонии, и не верил своим глазам. Мы готовились к смерти, к последнему бою, к тому, чтобы умереть с оружием в руках. А они лежали на земле, и их убивала не наша сталь, а болезнь, которую никто не ждал.
— Не стрелять, — приказал я. — Ни одного выстрела. Пусть уходят.
— Но если они оправятся? — спросил Рогов.
— Не оправятся. Дизентерия не проходит за день. Им нужны недели, чтобы встать на ноги.
Американцы отступали. Не организованно, не строем — они бежали, бросая оружие, бросая раненых, бросая всё, что мешало бежать. Пушки, которые они с таким трудом протащили через горы, остались на поле. Обоз, с которым они везли припасы, горел, подожжённый кем-то из своих. Кавалерия, потеряв управление, мчалась к предгорьям, увлекая за собой обезумевших лошадей.
Мы стояли на стенах и смотрели, как враг, ещё час назад готовый уничтожить нас, обращается в бегство. Луков, бледный, с перевязанной грудью, сжимал костыль так, что пальцы побелели. Рогов, израненный, с перевязанной головой, крестился. Токеах, стоявший на башне, опустил штуцер и смотрел на поле боя с выражением, которого я не видел никогда, — удивление.
— Это не болезнь, — сказал Финн, и голос его дрогнул. — Это диверсия. Кто-то отравил их еду.
Я повернулся к нему.
— Откуда ты знаешь?
— Смотри, — он указал на поле. — Те, кто пил из одного котла, болеют все. А те, кто был в арьергарде, ещё держатся. Значит, яд был в пище, которую они ели перед атакой.
В голове вдруг всплыли слова Финна, сказанные несколько дней назад: «Мормоны перешли к американцам». Перешли. Но что, если это была не измена, а хитрость? Что, если они притворились предателями, чтобы втереться в доверие, чтобы получить доступ к американским складам, к их пище, к их котлам?
— Финн, — сказал я, не оборачиваясь. — Где сейчас мормоны?
— В своей деревне. Американцы… они впустили их в лагерь. Бригам Янг привёл своих людей к присяге, и генерал доверил им охрану складов.
— И котлов?
— И котлов.
Я закрыл глаза. Всё сходилось. Мормоны не предали нас. Они сделали вид, что перешли на сторону врага, чтобы отравить их еду. Они рисковали жизнями, своими семьями, своими детьми, чтобы спасти наш город. И у них получилось.
— Спускаемся, — сказал я. — Нужно послать людей в мормонскую деревню. Если американцы узнают, кто отравил их, они сожгут её дотла.
— Я пойду, — сказал Финн. — Я знаю дорогу.
— Бери лошадей и десяток казаков. И поторопись.
Финн кинулся к лестнице, а я остался стоять на стене, глядя на поле боя, где американцы, оставив убитых и раненых, отступали к предгорьям. Дым от горящих обозов поднимался к небу, смешиваясь с утренним туманом, и в этом дыму мне виделись лица — лица мормонов, которые пошли на смертельный риск, чтобы спасти нас.