Люди разразились радостными криками, а я уже представлял, как мне придётся вступить в новое, надеюсь последнее, сражение. За полтора десятка лет пришлось загубить столько жизней для того, чтобы закрепиться на этом берегу, чтобы все вокруг поняли, что выгнать нас отсюда попросту не получится. А американцы среди желающих оказались едва не самыми упёртыми и опасными. Они были последними из тех, кто решил бросить нам вызов в открытую. Мексиканцы, англичане — все они пошли стороной. Нам же осталось отвесить последнюю, но самую мощную оплеуху врагу.
Глава 15
Рассвет пришёл серый, промозглый, с низкими тучами, ползущими с океана. Я стоял у восточных ворот, пересчитывая людей, и чувствовал, как холод пробирает до костей. Четыре сотни. Все, кто мог держать оружие. Солдаты в потёртых шинелях, казаки с пиками наперевес, ополченцы в гражданском, с ружьями, собранными с убитых. Женщины, старики, подростки — все, кто встал в строй, когда стало ясно, что промедление смерти подобно.
Рогов, командовавший пехотой, подошёл, козырнул.
— Люди построены. Оружие проверено. Порох — по два заряда на ствол. Больше нет.
— Хватит, — ответил я. — Они не будут стрелять. Они будут бежать.
Он кивнул, но в глазах его я видел сомнение. Четыре сотни против трёх тысяч — даже больных, даже деморализованных — это риск. Но другого выхода не было.
Финн, сидевший на коне у ворот, подъехал ближе:
— Токеах передал, что будет ждать у южного оврага. Триста воинов. С ними мы ударим с фланга, когда американцы начнут отступать.
— А если они не отступят?
— Отступят, — усмехнулся он. — Ты видел их вчера. Они не воевать пришли — они умирать пришли. От своих же колик.
Я поднял руку. Люди замерли, глядя на меня.
— Сегодня мы кончаем эту войну, — сказал я, и голос мой прозвучал глухо в утреннем тумане. — Американцы больны, они не могут сопротивляться. Мы ударим с двух сторон — с фронта и с фланга. Мы возьмём их лагерь, захватим пушки, знамёна, генералов. И заставим их уйти навсегда. Только не останавливаться. Только не жалеть. Вперёд!
Колонна двинулась. Четыреста человек, растянувшихся по дороге, шли молча, и только хруст гравия под ногами да редкие команды офицеров нарушали тишину. Туман клубился над полем, скрывая нас от вражеских дозоров. Я шёл в голове, и каждый шаг отдавался в груди глухим, тяжёлым стуком.
До американского лагеря оставалось полверсты, когда впереди показались первые дозорные. Человек пять, с карабинами на плечах, они сидели у костра, пытаясь согреться, и не видели нас, пока мы не подошли на сотню шагов.
— Огонь! — скомандовал я, и десяток стрелков, выскочив вперёд, дали залп.
Дозорные упали, даже не успев вскинуть оружие. Я поднял руку, и колонна, ускорив шаг, побежала к лагерю.
Американцы не ждали атаки. Их лагерь, растянувшийся по склону холма, был погружён в тяжёлую, больную дремоту. Палатки, наскоро поставленные, шатались от ветра. Костры дымили, но никто не сидел у них. Солдаты лежали прямо на земле, укрывшись шинелями, и стонали, хватаясь за животы. Офицеры, ещё державшиеся на ногах, метались между палатками, пытаясь навести порядок, но их было слишком мало.
— Вперёд! — заорал я, и четыреста человек, развернувшись в цепь, бросились на лагерь.
Первый залп наших стрелков выкосил тех, кто пытался организовать оборону. Я видел, как офицеры падают, сражённые пулями, как солдаты, выбегая из палаток, падают на землю, даже не пытаясь стрелять в ответ. Болезнь выжгла из них волю. Они хотели только одного — лежать, пить, умирать.
— Бросайте оружие! — кричали мои солдаты на ломаном английском. — Бросайте оружие — останетесь живы!
Американцы бросали. Ружья, патронташи, сабли — всё летело на землю. Они поднимали руки, глядя на нас мутными, больными глазами, и молили о пощаде. Мои люди вязали их, ставили на колени, отводили в сторону. Работа шла быстро, слаженно, как на учениях.
С фланга ударили воины Токеаха. Триста индейцев, раскрашенных боевой краской, с луками и ружьями, вылетели из оврага и врезались в ту часть лагеря, где американцы ещё пытались сопротивляться. Их стрелы и пули находили цели, и крики умирающих смешивались с воем, поднявшимся над полем.
Я пробивался к центру лагеря, где, по словам лазутчиков, находился штаб. Вокруг меня бежали солдаты, сбивая с ног тех, кто пытался убежать. Казаки, спешившись, рубились в рукопашную, но сопротивления почти не было. Американцы сдавались десятками, сотнями. Я видел, как целые роты бросают оружие и поднимают руки, как офицеры срывают с себя погоны и знаки отличия, чтобы их не узнали.