Штабная палатка стояла на возвышенности, окружённая телегами, поставленными в круг. У входа — двое часовых, ещё державшихся на ногах. Увидев нас, они вскинули ружья, но я выстрелил первым. Один упал, второй, бросив оружие, побежал.
Я ворвался в палатку. Внутри — пусто. Только карты на столе, только опрокинутый стул, только недопитая кружка кофе, ещё дымящаяся. Генерала Конуэла не было.
— Обыскать всё! — крикнул я. — Найти, где он!
Солдаты рассыпались по лагерю. Через десять минут ко мне подбежал запыхавшийся унтер.
— Павел Олегович! Пленные говорят, генерал уехал ночью. Взял два десятка всадников и ускакал на юг. Говорят, поехал в деревню, откуда, по его мнению, могло прийти отравленное зерно.
— Какую деревню?
— Ту, что русские построили у южного леса. Там, говорят, крестьяне могли подсыпать яд в муку, которую американцы купили перед походом.
Я закрыл глаза. Южный лес. Русская деревня. Там жили семьи, которые ушли из города, когда началась война, — те, кто не хотел сидеть за стенами, кто предпочёл спрятаться в глуши, надеясь переждать. И теперь генерал ехал туда, чтобы выместить злобу на беззащитных.
— Финн! — крикнул я. — Бери два десятка казаков, самых быстрых. Идём за ним.
— А лагерь? — спросил он, подбегая.
— Лагерь оставляем Рогову. Он доведёт дело.
Мы вылетели из лагеря, когда солнце уже поднялось над холмами. Двадцать всадников, на измученных, но ещё способных скакать лошадях, мчались на юг, по дороге, петлявшей между скалами. Я гнал коня, не жалея сил, и думал только об одном: успеть. Успеть, пока генерал не добрался до деревни. Успеть, пока он не начал убивать.
Дорога вилась через лес, потом вышла на равнину, где ветер гнал позёмку по замёрзшей земле. Следы от копыт были свежими — десятки лошадей прошли здесь несколько часов назад. Мы скакали, и каждый час, каждая минута приближала нас к цели — или к смерти.
Деревня показалась через два часа. Она стояла на берегу небольшой реки, окружённая редким лесом. Дома — рубленые, по-русски добротные, с резными наличниками, — жались друг к другу, как стадо, спасающееся от холода. У ворот — часовые. Американцы. Человек пять, с ружьями наперевес.
— Обходим, — сказал я, сворачивая в лес. — Ударим с двух сторон.
Мы рассыпались по опушке, спешились. Лошадей оставили под присмотром двоих казаков, остальные, крадучись, двинулись к деревне. Я шёл впереди, сжимая в руке пистолет, и считал шаги. Пятьдесят. Сорок. Тридцать.
Часовые у ворот стояли спиной к нам, греясь у костра. Я поднял руку, и Финн, шедший слева, кивнул. Мы бросились вперёд одновременно.
Короткая, молчаливая схватка. Ножи против ружей, тишина против криков. Пятеро часовых упали, даже не успев выстрелить. Я махнул рукой, и казаки, бесшумно, как тени, рассыпались по деревне.
Изнутри доносились крики. Не боевые — крики боли, страха, мольбы. Я побежал на них, не чуя ног, и когда выскочил на площадь, увидел.
Генерал Конуэл стоял посреди деревни, окружённый своими солдатами. Человек пятнадцать, с ружьями наготове. Перед ними — на коленях, со связанными за спиной руками, — сидели крестьяне. Старики, женщины, дети. Человек тридцать, не меньше. У ног генерала лежало тело повешенного — мужчина в крестьянской одежде, с лицом, почерневшим от удушья. Ещё один висел на перекладине ворот.
— Вешать их всех! — кричал генерал, размахивая саблей. — Вешать, пока не скажут, кто подсыпал яд!
Я выстрелил. Пуля просвистела над головой генерала, впившись в стену дома за его спиной. Солдаты обернулись, но было поздно. Казаки, выскочившие из-за домов, ударили с флангов. Короткие, хлёсткие залпы — и половина американцев упала, даже не успев вскинуть оружие.
— К бою! — заорал генерал, но его люди, застигнутые врасплох, заметались.
Я бежал прямо на него, выхватив саблю. Рядом — Финн, с двумя пистолетами в руках, стреляющий без остановки. Казаки, спешившись, рубились в рукопашную, и крики умирающих смешивались с плачем детей.
Генерал, увидев меня, рванулся в сторону, пытаясь укрыться за повозкой, но я настиг его у коновязи. Сабля взметнулась в воздухе, и он, не успев подставить клинок, упал на землю, оглушённый ударом плашмя.
— Взять! — крикнул я, и двое казаков, налетев, скрутили ему руки.
Бой кончился через пять минут. Американцы, оставшиеся в живых, бросили оружие и подняли руки. Их было семеро — остальные лежали на земле, в лужах крови, смешанной с грязью. Крестьяне, освобождённые от верёвок, плакали, обнимали детей, благодарили Бога.