Я подошёл к генералу. Он сидел на земле, связанный, с разбитой губой, и смотрел на меня с ненавистью.
— Вы проиграли, — сказал я по-английски. — Ваша армия взята в плен. Ваш лагерь горит. Ваши знамёна будут брошены в костёр.
Он молчал. Только сплюнул кровь и отвернулся.
— Уведите, — приказал я.
Мы вернулись в город к вечеру. Пленных вели за конями, связанных в длинную вереницу. Две тысячи человек. Почти вся американская армия, которая пришла уничтожить нас, теперь шла пешком, опустив головы, под конвоем наших солдат. Генерал Конуэл, притороченный к седлу, как мешок с мукой, не поднимал глаз.
У ворот нас встречали криками. Люди высыпали на улицы, махали руками, плакали, смеялись. Женщины бросали цветы под ноги коней, дети бежали рядом, хлопая в ладоши. Я ехал впереди, и голова кружилась от усталости и счастья.
Рогов, оставленный за старшего, встретил меня у Ратуши.
— Лагерь взят, — доложил он. — Пушки, обозы, знамёна — всё наше. Пленных — тысяча девятьсот сорок три человека. Потери наши — тридцать семь убитых, шестьдесят два раненых.
— А американцы?
— Больше тысячи убитых. Остальные разбежались.
Я кивнул. Сто человек из четырёхсот. Много. Но мы сделали это. Мы разбили их.
К вечеру, когда стемнело, я приказал разжечь костёр перед восточными воротами. Огромный костёр, в котором должны были сгореть знамёна американской армии. Люди собрались на площади — все, кто был в городе, все, кто выжил, все, кто верил в победу.
Я стоял у костра, держа в руках звёздно-полосатое знамя, снятое со штаба генерала. Толпа затихла, глядя на меня.
— Жители Русской Гавани! — крикнул я, и голос мой прозвучал глухо в морозном воздухе. — Сегодня мы кончили войну. Американцы, пришедшие уничтожить нас, разбиты. Их армия взята в плен. Их генерал в наших руках. Их знамёна будут гореть в этом костре, как горит наша вера, наша надежда, наша любовь к этой земле.
Я бросил знамя в огонь. Оно вспыхнуло, осветив площадь багровым светом. Толпа заревела, закричала, заплакала. Люди обнимались, целовались, танцевали вокруг костра. Казаки палили из ружей в воздух, индейцы били в бубны, солдаты пели песни, которые пели ещё их деды.
Я стоял у костра, глядя на огонь, и чувствовал, как напряжение, копившееся месяцами, отпускает. Не всё, но большая часть.
Елена подошла, взяла меня за руку.
— Это конец? — спросила она.
— Это конец, — ответил я. — Мы победили.
Она прижалась ко мне, и я обнял её, чувствуя, как дрожит её тело. Рядом стоял Александр, держась за материнскую юбку, и смотрел на огонь большими, удивлёнными глазами.
Праздник продолжался далеко за полночь. Люди плясали, пели, пили вино, найденное в американских обозах. Кто-то уже спал прямо на земле, укутавшись в шинели. Кто-то молился в соборе, благодаря Бога за спасение. Я ходил между ними, говорил с каждым, кого встречал, и чувствовал, как сердце наполняется теплом.
Луков, опираясь на костыль, подошёл ко мне.
— Хороший день, — сказал он.
— Хороший, — ответил я.
— А что с генералом? — спросил он. — Где он?
— В подвале Ратуши. Под усиленной охраной. Завтра допросим.
Луков кивнул и, прихрамывая, пошёл к костру, где уже наливала вино в кружки молодая казачка.
Я остался стоять, глядя на огонь, на людей, на город, который мы спасли. И думал о том, что война кончена. Что завтра мы начнём новую жизнь. Что будем строить, пахать, растить детей. Что больше никогда не услышим свиста пуль над головой.
В этот момент я увидел Финна. Он бежал ко мне, расталкивая толпу, и лицо его было белым, как мел.
— Павел! — крикнул он, задыхаясь. — Генерал! Он сбежал!
Я замер.
— Как? — спросил я, и голос мой был чужим.
— Часовые… — Финн запнулся, пытаясь отдышаться. — Часовые мертвы. Кто-то помог ему бежать. Перерезал горло обоим. Подкоп? Не знаю. Но его нет.
Я смотрел на него, и слова его падали в тишину, как камни в стоячую воду. Генерал сбежал. Тот, кто командовал армией, пришедшей уничтожить нас, ушёл. И за ним — две тысячи пленных, которые ждали решения своей участи. И неизвестность, что он сделает дальше.
— Ищите, — сказал я, и голос мой был глухим. — Обыщите каждый дом, каждый подвал, каждый сарай. Он не мог уйти далеко.
Люди, услышав крики, бросились выполнять приказы. Кто-то хватал факелы, кто-то седлал коней, кто-то бежал к воротам, чтобы перекрыть выезды. Праздник кончился. Началась новая охота.
Я стоял у догорающего костра, глядя на восток, где за холмами уже занималась заря, и чувствовал, как внутри нарастает холодная, тягучая тревога. Генерал сбежал. И теперь всё, что мы сделали, все жертвы, все победы, могли оказаться напрасными.