Он медленно повернулся ко мне. В свете луны его лицо казалось высеченным из старого, потрескавшегося камня — глубокие морщины, впалые щёки, глаза, в которых горело что-то дикое, затравленное. Он был без фуражки, волосы растрёпаны, на щеке — свежая царапина, должно быть, от ветки, когда он продирался сквозь лес. Мундир его был разорван, на рукаве темнело пятно — не кровь, грязь.
— Рыбин, — сказал он, и голос его был хриплым, надтреснутым от долгой скачки. — Ты один.
— Один, — ответил я. — Больше никого не нужно.
Он усмехнулся — криво, невесело, и эта усмешка скользнула по его лицу, как трещина по льду.
— Ты думаешь, я сдамся? Буду сидеть в твоём подвале, ждать, пока вы решите мою судьбу? Нет, русский. Я генерал армии Соединённых Штатов. Я не сдаюсь.
Он спрыгнул с лошади, тяжело ступив на землю. Ноги его дрожали — то ли от усталости, то ли от напряжения. Он расстегнул кобуру на поясе, вытащил пистолет и, не глядя, отбросил его в сторону. Потом снял с плеча карабин, бросил на землю. Остался только с саблей.
— Как мужчина с мужчиной, — сказал он, и в голосе его зазвучала сталь. — Без стрельбы. Без засад. Ты и я. Клинок на клинок. Давай сразимся, как два воина, которые готовы не просто вести людей вперёд, но и сами разобраться, как никто другой не сумеет.
Я смотрел на него, и в голове крутились мысли. Ему было за пятьдесят, но он был крепок, жилист, с руками, которые привыкли держать оружие. Я видел его в бою — он рубился умело, хладнокровно, с той жестокой эффективностью, которая даётся годами практики. Я был моложе, но моя рука всё ещё болела после раны, плечо ныло при каждом резком движении, и осенняя сырость пронизывала до костей, заставляя мышцы сводить.
— Согласен, — сказал я, и слово это вырвалось против воли.
Я спрыгнул с коня, выхватил шашку. Клинок блеснул в лунном свете, выхватывая из темноты стволы секвой, мокрые листья на земле, лицо генерала — спокойное, почти равнодушное. Он уже вытащил свою саблю — длинную, прямую, с эфесом, украшенным золотым орлом. Оружие офицера, прошедшего не одну войну.
Мы встали друг напротив друга на поляне, в десяти шагах. Луна зашла за облако, и темнота сгустилась, стала почти осязаемой. Где-то в лесу ухнула сова, и этот звук показался мне предвестием смерти.
— За мной и моими людьми — история, — сказал генерал, медленно поднимая саблю. — За тобой — горстка беглецов, которые забрались на чужую землю. Вы не удержите Калифорнию, Рыбин. Даже если убьёте меня, придут другие. Мы — как вода. Найдём любую щель.
— Посмотрим, — ответил я, сжимая рукоять шашки.
Он шагнул первым. Быстро, неожиданно быстро для своего возраста и усталости. Сабля свистнула в воздухе, и я едва успел подставить клинок. Удар пришёлся по гарде, и руку пронзила острая боль — рана на плече напомнила о себе. Я отшатнулся, пропуская следующий выпад, и едва не споткнулся о корень, торчащий из земли.
Генерал не давал мне опомниться. Его удары сыпались градом — сверху, снизу, сбоку, и каждый был рассчитан на то, чтобы пробить защиту, найти брешь, вонзить лезвие в тело. Я отступал, и ноги мои вязли в мокрой листве, и рука с каждым ударом немела, и я понимал, что долго не продержусь.
— Что, русский? — прорычал он, нанося очередной удар, от которого я едва увернулся. — Устал? Кончилась твоя удача?
Я молчал. Только рубился, только отбивался, только искал момент, чтобы перейти в атаку. Но момента не было. Он теснил меня к краю поляны, к деревьям, где негде было развернуться, где каждый шаг грозил тем, что я упрусь спиной в ствол и тогда — конец.
Схватка становилась всё грязнее. Мы уже не фехтовали — мы дрались. Я потерял шашку, когда генерал выбил её мощным ударом, и клинок улетел в темноту, звякнув о камень. Я откатился в сторону, нашарил на земле что-то твёрдое — сук, толстый, с острым концом, — и бросился на него с этим импровизированным оружием. Генерал рассмеялся, но смех его был хриплым, почти безумным.
Он рубанул саблей, и я едва успел подставить сук — дерево треснуло, но выдержало. Я ударил его концом в лицо, и он отшатнулся, вытирая разбитую губу. Кровь потекла по подбородку, смешиваясь с грязью.
— Хорошо, — прохрипел он. — Хорошо, русский. Ты дерёшься как зверь.
Он бросился на меня снова, и мы сцепились в рукопашной. Я ухватил его за руку, в которой была сабля, пытаясь вывернуть кисть, но он был сильнее. Он ударил меня головой в лицо, и я почувствовал, как хрустнул нос, как кровь хлынула на губы. Я ответил — коленом в пах, но он перехватил удар, и мы покатились по земле, по мокрым листьям, по грязи, задыхаясь, хрипя, царапая друг друга.