В какой-то момент он оказался сверху. Сабля выпала из его руки, но он нашарил на земле камень — тяжёлый, с острым краем, — и занёс его надо мной. Я увидел его лицо в лунном свете — перекошенное, звериное, с горящими глазами. Он собирался размозжить мне голову.
Я рванулся, вывернулся, и камень ударил в землю там, где только что был мой затылок. Грязь брызнула в лицо. Я откатился, нашаривая рукой что-то — камень, палку, пистолет.
Пистолет.
Он всё ещё был у меня за поясом. Я забыл о нём, увлёкшись схваткой, но теперь, когда смерть смотрела мне в глаза, я вспомнил. Генерал снова занёс камень, и я, не думая, не целясь, выхватил пистолет и нажал на спуск.
Вспышка озарила поляну. Грохот выстрела ударил по ушам, многократно усиленный лесной тишиной. Пуля вошла генералу в лоб, чуть выше правой брови. Его глаза расширились — в них мелькнуло удивление, неверие, обида. Камень выпал из разжатой руки, и он рухнул на меня, придавив своим телом.
Я лежал под ним, тяжело дыша, и смотрел в небо, где луна снова выглянула из-за туч. Кровь — его кровь — капала мне на лицо, смешиваясь с моей. Пистолет дымился в моей руке, и запах пороха смешивался с запахом прелых листьев, грязи и смерти.
Я сбросил с себя тело, встал на четвереньки, потом на ноги. Ноги дрожали, руки тряслись, из разбитого носа текла кровь. Я подошёл к генералу, перевернул его на спину. Глаза его были открыты, смотрели в небо, в луну, в осенние звёзды. На лице застыло выражение удивления — он не ожидал, что я нарушу правила. Не ожидал, что русский правитель, который сражался в первых рядах, который водил людей в штыковые атаки, который рисковал жизнью наравне с последним солдатом, выстрелит в лицо.
Я знал одно: в честном бою он убил бы меня. Не саблей — камнем, грязью, голыми руками. Он был сильнее, опытнее, хладнокровнее. Он был рождён для боя, жил им, дышал им. А я был правителем, строителем, человеком, который взял на себя ответственность за тысячи жизней. Я не имел права умирать здесь, в этой лесной глуши, от руки человека, который пришёл уничтожить всё, что я создал.
Я подхватил тело генерала под мышки, взвалил на круп своей лошади. Оно было тяжёлым, мёртвым, безвольным — и в этой тяжести было что-то унизительное, почти кощунственное. Но я не мог оставить его здесь. Мне нужно было доказательство. Знак для тех, кто ещё сомневался, для тех, кто ждал, для тех, кто боялся, что война может вернуться.
Лошадь фыркнула, когда я взвалил на неё мёртвый груз, но успокоилась, когда я погладил её по морде и сказал несколько слов по-русски — тихо, ласково.
— Домой, — сказал я, вскакивая в седло. — Теперь домой.
Обратная дорога заняла больше времени. Лошадь устала, тело генерала болталось на крупе, и каждые полверсты приходилось останавливаться, чтобы поправить верёвки, которыми я примотал его к седлу. Осенний туман, густой, как молоко, опустился на лес, и я ехал почти наощупь, доверяясь только чутью коня.
Город встретил меня тем же туманом. Костёр перед воротами догорел, и только редкие угли тлели в пепле, отбрасывая багровые блики на мокрые стены. Луков, опираясь на костыль, стоял у ворот, а рядом — Финн и Токеах. Их лица были бледными, напряжёнными, и я видел, как они вглядываются в темноту, вслушиваются в звуки ночи.
Я выехал из тумана, и лошадь моя, усталая, с раздувающимися боками, ступала тяжело. Тело генерала, притороченное к седлу, качалось из стороны в сторону, и в свете углей его лицо казалось восковым, неживым.
Финн сделал шаг вперёд, и я увидел, как он побледнел ещё больше.
— Ты… ты один? — спросил он, и голос его дрогнул.
— Один, — ответил я, спрыгивая с коня. — И он со мной.
Я отвязал верёвки, и тело генерала рухнуло на землю, подняв облачко пепла. Финн подошёл, наклонился, перевернул его на спину. Пулевое отверстие во лбу было чёрным, аккуратным, почти незаметным в полумраке. Разбитая губа, ссадины на лице, грязь под ногтями — следы той грязной схватки, о которой никто никогда не узнает.
— В голову, — сказал он тихо. — Ты убил его в честном бою?
Я посмотрел на него. В глазах ирландца я видел вопрос, но в нём не было осуждения — только любопытство и, может быть, понимание.
— Он дрался как дьявол, — ответил я. — Мы рубились на саблях, потом он выбил моё оружие. Мы катались по земле, как звери. Он чуть не размозжил мне голову камнем. Тогда я выхватил пистолет.
Финн молчал долго. Потом усмехнулся — невесело, но без злобы.
— Грязная схватка, — сказал он. — Но ты выжил. А он — нет. Это главное.
Токеах, стоявший в стороне, не проронил ни слова. Он смотрел на тело генерала, потом на меня, и в его глазах, даже в темноте, я видел уважение. Индеец не разбирался в европейских кодексах чести. Он знал одно: враг должен быть уничтожен. Любым способом. И я уничтожил.