— Ты победил, — сказал он наконец, и в его голосе прозвучало что-то, что я слышал только после больших побед. — Один против одного. Ты принёс его тело. Теперь они не посмеют вернуться.
Я кивнул и повернулся к Лукову. Старый штабс-капитан стоял, опираясь на костыль, и смотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. Я ждал, что он скажет что-то — упрёк, понимание, насмешку. Но он промолчал. Только кивнул, медленно, словно каждое движение давалось ему с трудом, и отвернулся.
— Уберите тело, — приказал я. — Только пока не хороните. Этот человек сделал нам очень много зла. Мне нужно, чтобы сейчас он был целым.
Финн и двое казаков подхватили труп и потащили к ратуше. Я остался стоять у ворот, глядя на догорающий костёр, на пепел, который ветер разносил по площади. Осенний дождь начинался снова — мелкий, холодный, пронизывающий до костей.
Токеах не ушёл. Он стоял рядом, молчаливый, как камень, и только глаза его блестели в темноте.
— Ты сделал то, что должен был, — сказал он. — Не сомневайся.
— Я не сомневаюсь, — ответил я. — Я просто… устал.
— Усталость пройдёт. Враг мёртв. Твои люди живы. Это главное.
Я кивнул и, тяжело ступая, пошёл к дому. Ноги не слушались, руки дрожали, и в голове шумело — то ли от усталости, то ли от выпитого на празднике вина, которое всё ещё бродило в крови. Я толкнул дверь, поднялся на крыльцо, и там, на пороге, меня встретила Елена.
Она ничего не сказала. Только посмотрела на меня — на лицо, исцарапанное ветками и генеральскими ногтями, на разбитый нос, на руки в чужой крови, на глаза, которые видели смерть слишком близко. И обняла. Молча, крепко, как обнимают тех, кто вернулся с того света.
— Всё кончено, — прошептал я в её волосы. — Всё.
— Знаю, — ответила она. — Я знала, что ты вернёшься.
Мы стояли так долго, и дождь стучал по крыше, и где-то в порту скрипели мачты кораблей, и город, наш город, который мы построили и отстояли, спал тяжёлым, усталым сном.
Я закрыл глаза и впервые за многие месяцы позволил себе поверить, что война действительно закончилась. Не передышка, не затишье перед бурей, а конец. Генерал был мёртв. Его армия разбита. Их знамёна сгорели. Они не вернутся.
Не скоро.
Может быть, никогда.
А если вернутся — мы встретим их. Как встречали всегда. С оружием в руках, с верой в сердце, с памятью о тех, кто пал, защищая эту землю. Потому что эта земля — наша. Мы полили её кровью, мы унавозили её костями, мы построили на ней город, который стал домом для тысяч людей. И мы не отдадим его никому.
Но уснуть не получалось. Я вернулся к праздничным кострам, где площадь была залита светом. Осенний дождь перестал, туман рассеялся, и в свете дотлевающих углей и смоляных факелов лица горожан казались отлитыми из бронзы — усталыми, но счастливыми.
Кто-то играл на гармони, кто-то бил в самодельный бубен, и под эту нехитрую музыку пары кружились в медленном, тягучем танце. Женщины в мокрых платках, мужики в рваных зипунах, солдаты, скинувшие мундиры, — все смешались в едином порыве радости. Увидев меня, они закричали, замахали руками, и я, не раздумывая, шагнул в круг.
— Павел Олегович! С победой! — крикнул молодой парень в измазанной глиной рубахе, протягивая мне кружку с вином.
Я взял, выпил залпом — кислое, тёплое, пахнущее дымом, — и вернул кружку. Гармонист заиграл плясовую, и меня потащили в хоровод. Я не умел плясать так, как эти крестьяне, — ноги заплетались, руки не слушались, — но никто не смеялся. Все были свои. Все прошли через одно и то же.
В какой-то момент я оказался в кругу, где пожилая казачка с морщинистым лицом схватила меня за рукав и выкрикнула: «А ну, господин правитель, покажи, как наши деды плясали!» И я пошёл вприсядку, неуклюже, сбивая ритм, с разбитым носом и запёкшейся кровью на лице. Круг захохотал, захлопал, и кто-то подкинул в костёр охапку сырых веток — они зашипели, задымили, но всё равно загорелись.
Я плясал до изнеможения, пока ноги не начали подкашиваться. Потом рухнул на бревно, выставленное вместо скамьи, и рядом со мной тут же сели двое — старый индеец в накидке из перьев и молодой китаец, который помогал Обручеву на верфи. Они молча протянули мне по куску хлеба с солью, и я отломил по кусочку, отдал им, съел сам.
— Мы выстояли, — сказал я, и в голосе моём не было торжества — только тихая, усталая радость. — Мы выстояли, братцы.
— Выстояли, — ответил старый индеец, и в его глазах, подёрнутых дымом, я увидел то, что видел только у самых мудрых вождей, — спокойствие.