Пушки ваши мы переплавим на колокола для нашей церкви. Каждый раз, когда они зазвонят, мы будем помнить, как вы от них убегали. А ваши знамёна мы сожгли вчера в костре. Пепел развеяли над портом, чтобы ветер унёс его в твою сторону — может, хоть так до тебя дойдёт, что ты проиграл.
Вы писали в своей доктрине, что европейские державы не имеют права вмешиваться в дела Америки. Мы согласны. Поэтому мы не вмешиваемся — мы просто остаёмся здесь, потому что эта земля наша по праву труда и крови. А если вы сунетесь ещё раз, мы не станем писать письма — мы пришлём вам следующих генералов в таком же виде, как и этого.
Передай привет своей мамочке. Надеюсь, она не слишком огорчится, когда узнает, какой у неё вырос глупый сын. И скажи ей, что русские желают ей здоровья — она не виновата, что родила такого недоумка.
p.s. Мы тут сочинили для тебя частушку. Запомни её и пой, когда станет грустно: «А у нашего крылечка встали янки в кучку, / Увезём мы их в тележке, как баранов в штучку. / Будет Джексон знать, дурак, что казацкая шашка / Лучше всяких их бумажек, / А солёный генерал — лучший для посла презент, / Передай, Эндрю, привет!»
С наилучшими пожеланиями от всех, кого ты хотел завоевать, но кто остался стоять.
Павел Рыбин, правитель Русской Гавани, и вся наша дружная компания'.
Когда я дочитал последнюю строчку, в комнате стоял такой хохот, что, наверное, было слышно на другом конце города. Луков утирал слёзы, Рогов схватился за сердце, Обручев сполз со стула и сидел на полу, вытирая лицо рукавом. Даже Токеах, которому Финн переводил через слово, улыбался во весь рот — редкостное зрелище.
— Хорошо, — сказал я, когда смех затих. — Но это — для души. А теперь напишем другое. Серьёзное.
Я взял новый лист бумаги — чистый, белый, без единого пятнышка. Лицо моё стало серьёзным, и остальные, почувствовав перемену, замолчали. Рогов сел на стул, Луков опёрся на костыль, Финн затушил трубку.
«Ваше Превосходительство, господин президент, — начал я писать ровным, чётким почерком. — После разгрома армии Соединённых Штатов под Русской Гаванью и пленения её командующего генерала Конуэла (ныне покойного) в моих руках оказалось три тысячи сто двадцать семь американских солдат и офицеров. Среди них — семь полковников, девятнадцать майоров, тридцать два капитана и сорок один лейтенант. Все они находятся в добром здравии, сыты и содержатся в соответствии с законами войны».
Я поднял голову, обвёл взглядом своих людей. Они молчали, понимая, что сейчас начнётся самое важное.
«Я готов начать переговоры об обмене пленными или их выкупе. Однако должен предупредить: если в течение шестидесяти дней с момента получения этого письма правительство Соединённых Штатов не пришлёт уполномоченных представителей для ведения переговоров, я буду вынужден принять следующие меры. Все офицеры, начиная с майора и выше, будут преданы военному суду и казнены как лица, организовавшие незаконное вторжение на территорию, принадлежащую Российской империи. Рядовые и унтер-офицеры не будут освобождены и останутся в лагерях для военнопленных до особого распоряжения».
Я писал, и каждое слово падало на бумагу, как удар молота.
«Что касается генерала Конуэла, его тело будет отправлено вам вместе с этим письмом в качестве доказательства того, что мы не бросаем слов на ветер. Он пытался бежать и оказал вооружённое сопротивление. Он похоронен с воинскими почестями, но его голова… — я запнулся, усмехнулся, — … его голова будет доставлена отдельно, чтобы вы могли убедиться, что он действительно мёртв».
Финн, прочитавший через моё плечо, присвистнул.
— Жёстко, Павел Олегович.
— Должно быть жёстко, — ответил я. — Они должны понять, что шутки кончились.
Я дописал письмо, поставил дату, свою подпись, печать колонии. Потом сложил оба письма — одно смешное, другое страшное — и положил их рядом. В комнате было тихо. Даже хмель, казалось, выветрился из голов.
— Кто повезёт? — спросил Луков.
— Курьер из пленных, — ответил я. — Кто-то из офицеров. Выберем того, кто выглядит посолиднее и кто сможет доехать живым. Дадим ему лошадь, провиант, карту. И отпустим с миром.
— А если он не доедет? — спросил Рогов.
— Доедет. У него будет стимул. Мы оставим у себя его сослуживцев. Если он не вернётся с ответом — они умрут. Он это знает.
Я подошёл к окну, глядя, как над городом поднимается солнце. Туман рассеялся, и в его лучах крыши домов блестели мокрой черепицей, шпиль собора горел золотом, а в порту покачивались на волнах наши пароходы — израненные, закопчённые, но живые.