— А голова? — спросил Финн. — Ты серьёзно?
— Серьёзней некуда, — ответил я. — Они должны увидеть. Должны понять, что мы не шутим. Генерал Конуэл был их надеждой. Теперь он — соль в бочке. Пусть знают, что русские умеют не только стрелять, но и… консервировать.
Обручев хрюкнул, снова засмеялся, но смех его был нервным. Луков покачал головой.
— Дело твоё, Павел Олегович. Но я бы на твоём месте не стал давать им лишнего повода для ненависти.
— А я, Андрей Андреич, — ответил я, — считаю, что ненависть — это то, что они заслужили. И пусть ненавидят. Лишь бы боялись.
Мы выбрали курьера после полудня. Им оказался капитан из Миссури, человек лет сорока, с умными глазами и спокойным лицом. Его звали Джеймс Олдридж. Он не был в числе тех, кто командовал штурмом, — он отвечал за обоз и снабжение, и когда армия разбежалась, его взяли в плен прямо с картами в руках. Он держался достойно, не хамил, но и не лебезил.
Я пригласил его в кабинет, усадил на стул, поставил перед ним кружку воды. Он пил медленно, не торопясь, и я видел, как он рассматривает комнату — карты на стене, оружие в углу, портрет императора на стене. Всё оценивал, запоминал.
— Капитан Олдридж, — сказал я, садясь напротив. — Я отпускаю вас. Вы отвезёте письма президенту Джексону. Лично в руки. Доедете — будете жить. Не доедете — умрут ваши товарищи. Выбор за вами.
Он кивнул, не удивившись.
— Я понял. Где письма?
Я протянул ему оба конверта — большой и маленький. Он взял, взвесил на ладони.
— А это что? — спросил он, показывая на маленький.
— Это для души, — ответил я. — Передайте президенту, что мы желаем ему долгих лет жизни и чтобы его следующий генерал был умнее.
Он усмехнулся — криво, но без злобы.
— Вы опасный человек, господин Рыбин.
— Я человек, который защищает свой дом, — ответил я. — И который устал от войны.
Я поднялся, подошёл к двери, позвал Финна. Ирландец вошёл, неся в руках бочонок, перевязанный верёвками и залитый смолой. Он поставил его на стол, и капитан Олдридж, глядя на бочонок, побледнел.
— Что это?
— Генерал Конуэл, — сказал я. — Вернее, то, что от него осталось. Мы засолили его, чтобы он не испортился в дороге. Передайте президенту — это подарок от русской земли.
Капитан смотрел на бочонок, и я видел, как его руки дрожат. Он был военным, он видел смерть, но такое… такое было за гранью.
— Вы… вы варвар, — прошептал он.
— Возможно, — ответил я. — Но это вы пришли на нашу землю с оружием. Это вы пытались уничтожить наш город. Это вы повесили наших крестьян. Не мы. Так что не судите, капитан. Иначе будете судимы.
Он поднял голову, и в глазах его я увидел не страх — принятие. Он понял. Он понял, что это война и что в этой войне нет места сантиментам.
— Я доставлю, — сказал он. — Клянусь честью.
— Хорошо, — ответил я. — Финн, дай ему лошадь, провиант, карту. И пистолет — пусть защищается в дороге. Мы не звери.
Финн кивнул и жестом пригласил капитана следовать за ним. Олдридж поднялся, взял бочонок под мышку, конверты — в другую руку и вышел, не оглядываясь.
Я остался один. Сел за стол, посмотрел на карту, на восток, где за горами лежала Америка — огромная, сильная, но далёкая. Я не знал, что ответит Джексон. Может быть, согласится на переговоры. Может быть, пришлёт новую армию. Но одно я знал точно: теперь у нас было время. Месяц, два, может быть, полгода. Время, чтобы укрепить стены, построить новые корабли, наладить снабжение. Время, чтобы подготовиться к худшему. И время, чтобы надеяться на лучшее.
Внизу, на площади, уже собирались люди. Они смотрели на капитана, который садился на коня у ворот, на бочонок, притороченный к седлу, на конверты, спрятанные за пазухой. Кто-то крестился, кто-то смеялся, кто-то просто молчал.
Я подошёл к окну и смотрел, как всадник выезжает за ворота, как его фигура тает в утреннем тумане. Ветер доносил запах дыма, моря и свободы.
— Ну что ж, Эндрю, — сказал я вслух. — Получай своё письмо. И пусть оно тебе приснится в кошмарах.
Луков, вошедший неслышно, встал рядом.
— Думаешь, сработает?
— Должно, — ответил я. — А если нет — будем воевать дальше.
— А если они согласятся?
— Тогда будем торговать. И строить. И жить. Как и хотели изначально.
Он кивнул, закурил трубку, и мы стояли так долго, глядя на восток, где за горами, за лесами, за реками лежала чужая земля. И где-то там, в Вашингтоне, человек, который хотел уничтожить наш город, читал наши письма — одно смешное, другое страшное.
Я улыбнулся. Впервые за долгое время, не вымученно, не через силу, а по-настоящему. Война кончилась. Но битва за мир только начиналась.