Жизнь налаживалась. Но где-то в глубине, под этим слоем благополучия, жило беспокойство. Оно приходило по ночам, когда я просыпался от тишины и лежал, глядя в потолок, прислушиваясь к дыханию спящей Елены. Оно возвращалось утром, когда я смотрел на восток, туда, где за горами лежала Америка. Мы разбили их армию, убили генерала, взяли в плен тысячи солдат. Но война на этом не кончилась. Она просто перешла в другую фазу. Фазу, в которой решали не пушки, а перья, договоры и дипломатия.
Я ждал ответа из Вашингтона. Капитан Олдридж должен был доставить письма за два месяца, если повезёт с погодой и дорогами. За это время американцы могли прислать новую армию, а могли начать переговоры. Я готовился к худшему, но надеялся на лучшее.
Три корабля появились на горизонте на рассвете. Я стоял на стене, сжимая в пальцах подзорную трубу, и смотрел, как они медленно, словно нехотя, выбираются из утренней дымки, что клубилась над водой. Три шхуны с русскими флагами на грот-мачтах, с пушками, выставленными по бортам. Они шли со стороны Аляски — это было понятно по курсу, по оснастке, по той уверенной, неторопливой манере, с какой они входили в бухту.
Рядом на стене стоял Луков, опираясь на костыль, но уже без палки. Рана его затянулась, и старый штабс-капитан, вопреки всем прогнозам Маркова, не только выжил, но и быстро шёл на поправку. Он смотрел на корабли, и в его глазах, обычно насмешливых и колючих, светилось что-то вроде надежды.
— Неужели наши? — спросил он, и голос его дрогнул.
— Наши, — ответил я. — Флаги русские. Идут с севера.
— А может, американцы под фальшивыми флагами?
— Не похожи. Слишком уверенно идут.
Мы спустились со стены и направились к пирсу. По дороге к нам присоединились Рогов, Обручев, Финн, Токеах. У пирса уже толпились люди — солдаты, матросы, простые горожане, привлечённые слухом о прибытии кораблей. Они смотрели на море, крестились, перешёптывались. Кто-то плакал — от радости, от облегчения, от того, что помощь наконец пришла, пусть и после того, как всё уже кончилось.
Шхуны бросили якорь в полуверсте от берега. От них отчалили шлюпки, и я насчитал в каждой по десять гребцов и по два офицера. Первая шлюпка ткнулась в причальные сваи, и на пирс ступил молодой капитан — лет тридцати, с холёным лицом, в безупречном мундире, с саблей на боку. За ним поднялись ещё двое — лейтенант и прапорщик, оба с ружьями, но без пафоса, скорее для порядка.
Капитан оглядел нас с той лёгкой надменностью, которая свойственна людям, привыкшим командовать, но не привыкшим к поражениям. Он искал взглядом осаждённый город, разрушенные стены, голодных людей. Вместо этого он увидел чистые улицы, работающие лавки, сытых детей, бегающих по площади, и толпу, которая смотрела на него с любопытством, но без страха.
— Господин Рыбин? — спросил он, делая шаг вперёд и отдавая честь по всей форме. — Капитан Александр Нелидов, командир отряда специального назначения, присланного Петербургом для оказания помощи колонии.
— Павел Рыбин, правитель Русской Гавани, — ответил я, протягивая руку. — Добро пожаловать, капитан. Только вы немного опоздали. Война уже кончилась.
Он пожал мою руку, но на лице его отразилось непонимание. Он обернулся к своим кораблям, потом снова ко мне, потом к толпе, которая всё ещё глазела на него с любопытством.
— Кончилась? — переспросил он. — Но в Петербурге говорили, что колония в осаде, что американцы подошли к самым стенам, что нужна срочная помощь.
— Так и было, — сказал я. — Месяц назад. Мы их разбили. Три тысячи пленных, почти все американские силы в Калифорнии. Генерал Конуэл мёртв.
Нелидов побледнел. Он смотрел на меня, потом на Лукова, потом на Рогова, и в его глазах я видел, как рушатся все его представления о том, что он здесь найдёт. Он готовился к героической обороне, к прорыву блокады, к тому, чтобы спасать умирающих от голода людей. Вместо этого он увидел город, который жил своей жизнью, и людей, которые не выглядели побеждёнными.
— Вы… вы говорите серьёзно? — спросил он.
— Абсолютно, — ответил я. — Пойдёмте, капитан. Я вам всё покажу. Ваших людей пусть размещают в казармах. К большому сожалению, у нас теперь много места.
Капитан понимающе кивнул, и мы вошли в город. Там я видел, как Нелидов крутит головой, рассматривая стены, батареи, траншеи. Он останавливался, чтобы задать вопрос, но я жестом предлагал ему идти дальше — всё увидит сам.
Первым делом я повёл его к лагерю военнопленных. Лагерь располагался в южной части города, за отдельной стеной, которую мы возвели специально для этой цели. Тридцать акров земли, обнесённые частоколом, с вышками по углам, с воротами, которые охранял усиленный караул. Внутри — ровные ряды бараков, построенных самими пленными, с печками, нарами, общим столом. Между бараками — утрамбованные дорожки, колодец, уборная. Порядок, чистота, никакой антисанитарии. А её допускать было нельзя: слишком опасное сие оружие, способное добить город, который не сумели уничтожить американцы.