Нелидов остановился у ворот, глядя на колонну пленных, которая строилась на утреннюю поверку. Три тысячи человек, одетых в одинаковые серые куртки, с номерами на груди, стояли в шеренгах, и над ними, на вышках, замерли часовые с ружьями.
— Это… это всё американцы? — спросил он, и голос его был глухим.
— Все до единого, — ответил я. — Те, кто выжил. Ещё тысячи убитых остались на поле боя. Эти сдались, когда поняли, что сопротивляться бесполезно.
— Но как? У вас было… сколько? Пятьсот? Тысяча?
— Четыреста в конце, — сказал я. — Но мы дрались не числом, а умением. И удачей. И помощью тех, кого они считали союзниками.
Я кивнул в сторону, где стояла группа мормонов в своих простых одеждах. Бригам Янг, узнав меня, приподнял шляпу в знак приветствия. Я помахал ему в ответ.
— Познакомьтесь, капитан, — сказал я. — Бригам Янг, глава общины мормонов. Это его люди отравили еду американцам перед решающим штурмом. Без них мы бы не выстояли. Они рисковали всем, чтобы помочь нам. Я считаю, что это герои, которых нужно наградить.
Нелидов смотрел на мормонов с удивлением. Он явно слышал о них как о сектантах, изгоях, беглецах из США, но не ожидал увидеть в них союзников.
— Они перешли на нашу сторону? — спросил он.
— Они сделали выбор, — ответил я. — И мы этот выбор уважаем. Бригам, подойдите сюда.
Старый мормон подошёл, держась прямо, с достоинством. Он не поклонился, не снял шляпу, только посмотрел на капитана спокойными, ясными глазами.
— Это капитан Нелидов, — представил я. — Прибыл с подкреплением из России. А это Бригам Янг, человек, без которого этого подкрепления, возможно, и некому было бы встречать.
— Рад познакомиться, — сказал Нелидов, протягивая руку.
— Взаимно, — ответил Бригам, пожимая её. — Надеюсь, вы привезли не только солдат, но и семена. Нам нужно много сеять весной.
Нелидов усмехнулся — нервно, но без насмешки.
— Семена есть, — сказал он. — И инструменты, и порох, и свинец. Всё, что смогли собрать на Камчатке.
— Хорошо, — сказал я. — Теперь пойдёмте, капитан. Я покажу вам, как мы используем пленных.
Мы прошли через лагерь, и я рассказывал Нелидову о системе, которую ввёл. О том, что пленные работают на восстановлении дорог, мостов, зданий. О том, что за хорошую работу получают дополнительные пайки и привилегии. О том, что саботаж и побеги караются, но справедливо, без жестокости. О том, что мы не пытаем их, не морим голодом, не убиваем без суда. О том, что они — военнопленные, а не рабы, и что после окончания войны, настоящего окончания, с договором и обменом, они вернутся домой.
— Вы построили целую систему, — сказал Нелидов, когда я закончил. — Откуда вы знаете, как обращаться с пленными? В России такого нет.
— Я читал книги, — ответил я, и это было правдой, хотя книги эти ещё не были написаны. — И я думал о том, что будет, когда война кончится. Если мы покажем себя зверями, они запомнят это навсегда. Если покажем себя людьми, они расскажут дома, что русские не враги, а такие же люди. Это окупается больше, чем любая жестокость. И пусть жестокость запоминается в веках, а доброта — за десятилетие, но это десятилетие не станет для нас лишним.
Из лагеря мы пошли на поля. Они простирались к югу от города, за рекой, где раньше были болота и кустарник. Теперь там, на осушенной и расчищенной земле, работали сотни пленных. Они копали канавы, ворочали камни, таскали землю в тачках. Рядом, под присмотром солдат с ружьями, шла разметка будущих грядок. На склоне холма уже чернели свежевспаханные полосы — там, где земля была пригодна для озимых.
— Это будут поля, — сказал я. — Пшеница, рожь, ячмень, овощи. Мы расширяем пахотные земли, чтобы не зависеть от поставок из Китая и Мексики. Пленные работают здесь от рассвета до заката. К весне у нас будет достаточно еды, чтобы прокормить не только город, но и продавать излишки.
— Они не бунтуют? — спросил Нелидов.
— Пытались в первые дни. Потом поняли, что бунт — это карцер и голод, а работа — это дополнительная порция и право на прогулку. Человек — умное животное, капитан. Он быстро учится на своей выгоде. К тому же добрым словом и фузеей нам удалось им втолдычить, что в гневе мы опасны, а в доброте милы.