Харрисон побледнел ещё больше — до синевы, казалось, вот-вот рухнет в обморок. Он был дипломатом, он привык к словам, к бумагам, к интригам. Но не к этому. Не к холодной, спокойной угрозе смерти, произнесённой без тени сомнения или жестокости — просто как факт, как погода за окном.
— Я передам ваши условия, — сказал он, и я заметил, как дрожит его голос. — Но я не могу обещать, что президент согласится.
— Согласится, — ответил я. — Потому что альтернатива — война, которую вы проиграете. Вы уже проиграли одну. Следующая будет стоить вам в десять раз больше. Спросите у ваших генералов, хотят ли они ещё раз идти на русские штыки.
Он не ответил. Только смотрел на меня, и в его глазах я читал не страх уже — понимание. Он понял, что перед ним не просто удачливый авантюрист, который выиграл битву благодаря везению. Перед ним был человек, который просчитывал на десять ходов вперёд, который строил государство на руинах войны, который не собирался останавливаться на достигнутом.
— А пленные? — спросил он. — Три тысячи человек. Вы вернёте их?
— Не всех, — сказал я. — Но в знак доброй воли я отпущу часть. Простых солдат, тех, кто не командовал, не убивал мирных, не вешал моих крестьян. Тех, кто просто выполнял приказы. С ними вы поедете, чтобы доложить президенту, что мы держим слово.
Я хлопнул в ладоши, и дверь открылась. Финн вошёл, ведя за собой группу людей в серых куртках — человек двадцать, с бритыми головами, с номерами на груди. Они стояли, опустив глаза, не зная, что их ждёт.
— Эти люди, — сказал я, показывая на них, — ирландцы по происхождению. Большинство из них были призваны в армию против воли. Они не хотели воевать с нами. Они хотели жить, растить детей, работать на земле. Я отпускаю их. С ними — двое младших офицеров, которые не запятнали себя военными преступлениями. Это мой жест доброй воли. Остальные останутся здесь. Как гарантия того, что вы вернётесь.
Харрисон смотрел на пленных, и я видел, как в его глазах мелькнуло облегчение. Двадцать человек — капля в море, но он понимал, что это начало. Если он привезёт их в Вашингтон, если они расскажут, как с ними обращались, это будет лучшей пропагандой, чем любые газетные статьи.
— Я благодарю вас, господин Рыбин, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучало что-то похожее на искренность.
— Не благодарите, — ответил я. — Это не милость. Это расчёт. Пусть ваши люди увидят, что русские не звери. И пусть расскажут дома, что с нами можно договариваться. Но помните: у вас есть четыре месяца. Пять — крайний срок. Если через пять месяцев президент не будет здесь, чтобы подписать договор, вы получите следующую партию пленных. В гробах.
Харрисон кивнул и поднялся. Я видел, что он хочет уйти, хочет покинуть этот город, где каждая стена помнила кровь, где каждый камень был пропитан запахом пороха и смерти. Но я не отпустил его.
— Сегодня вы останетесь, — сказал я. — Завтра уедете. А сегодня — посмотрите, как живут свободные люди. — Он хотел возразить, но я жестом остановил его. — Это не просьба, господин Харрисон. Это вежливость. Я мог бы держать вас в подвале до утра. Вместо этого я приглашаю вас на праздник.
Правда, празднество пришлось на скорую руку. Я приказал разжечь в городе костры, собрать людей, которые, услышав о празднике, потянулись из домов с инструментами. Пришлось вскрыть резервные запасы, надеясь на невозможность ведения дальнейшей войны.
Харрисона усадили на почётное место, прямо на крыльце Ратуши, что было накрыто ковром, с видом на площадь. Рядом с ним поставили столик с вином, фруктами, печёным мясом. Он сидел, сжимая в руках кружку, и смотрел, как пляшут русские солдаты, как казаки выкидывают коленца, как индейцы бьют в бубны, выводя горлом тягучие, дикие песни.
Я стоял в стороне, наблюдая за ним. Луков, опираясь на костыль, но уже без палки, подошёл и закурил трубку.
— Думаешь, это сработает? — спросил он, кивая на дипломата.
— Должно, — ответил я. — Он должен увидеть, что мы не сломлены. Что у нас есть силы, есть воля, есть будущее. Если он уедет с мыслью, что мы — дикари, которые выжили случайно, он вернётся с новыми пушками. Если он увидит, что мы — государство, которое строит, веселится, растит детей, он поймёт: с нами нужно договариваться.
Луков кивнул, выпустил клуб дыма.
— А что насчёт торговца? Томаса Блэка?
— Уже послали. Он должен зайти к Харрисону в постоялый двор после полуночи. Поговорить по-английски, по-дружески. Рассказать, что русские сильны, что американцам не выиграть, что единственный выход — мир.