— А если они пойдут в обход? — спросил я. — Горы велики, троп много.
— Тропы мы перекрыли, — ответил Свиридов. — Везде, где можно пройти, установлены сигнальные колокольчики и растяжки. Индейцы Токеаха проверили каждый козий ход, каждую расщелину. Если американцы попытаются обойти нас с фланга, мы узнаем об этом раньше, чем они успеют спуститься в долину.
Мы вернулись в крепость, когда солнце поднялось над гребнем. Я приказал провести учебные стрельбы — хотел убедиться, что гарнизон умеет обращаться с пушками и ружьями, что за месяцы затишья они не растеряли навыки.
Свиридов вывел людей на плац, и началась канонада. Первая пушка — заряд картечи, вторая — ядром. Солдаты работали слаженно, быстро, как на настоящем поле боя. Расчёты крутили вертлюги, наводили орудия, забивали заряды, и каждый выстрел ложился точно в цель — деревянные щиты, установленные на склоне, разлетались в щепки.
Потом стреляли из ружей. Залпы гремели один за другим, и я считал секунды между выстрелами — быстро, очень быстро для дульнозарядных ружей. Солдаты тренировались каждый день, и это чувствовалось. Патроны, которые мы наконец наладились производить сами — с бумажными гильзами, с пулями, отлитыми в наших формах, — позволяли вести огонь почти вдвое быстрее, чем раньше.
После стрельб мы обошли позиции ещё раз — я хотел проверить, как защитники поста подготовили подходы к крепости. Камни, за которыми можно укрыться, были обложены мешками с песком, создавая дополнительные огневые точки. Тропы, ведущие к стенам, были залиты водой из ручья, превратившись в грязное месиво, где любая атака захлебнётся, не дойдя до рва. И всюду — на скалах, на деревьях, на стенах — были развешаны сигнальные верёвки с колокольчиками, чтобы часовые могли поднять тревогу при малейшем подозрении.
Я уже собирался спускаться вниз, когда произошло то, что едва не стоило жизни одному из солдат.
Мы шли по узкой тропе, огибающей скалу, когда молодой боец, только вчера прибывший на пост из города, оступился. Камень, на который он наступил, оказался скользким — мох, покрывавший его, не выдержал веса, и нога парня соскользнула. Он полетел вниз, в пропасть, и только чудо заставило его ухватиться за корень, торчащий из скалы.
Корень был старым, гнилым. Он трещал под тяжестью тела, и я видел, как его волокна разрываются одно за другим.
— Держись! — крикнул я, бросаясь к краю обрыва.
Солдаты замерли, не зная, что делать. Кто-то потянулся к верёвке, кто-то к поясу, чтобы снять ремень, но времени не было. Корень треснул, и парень, вскрикнув, начал падать.
Я прыгнул.
Не думал, не рассчитывал — просто бросился вперёд, ухватив его за руку в тот самый миг, когда корень оборвался. Моё тело скользнуло по краю обрыва, ноги повисли в воздухе, и только чудо — или Бог, или удача, — удержало меня от падения. Пальцы правой руки вцепились в камень, левая держала солдата. Он висел надо мной, тяжеленный, с округлившимися от ужаса глазами, и я чувствовал, как мышцы спины и плеч горят огнём, как пальцы медленно разжимаются.
— Тяни! — заорал я, и Финн, первым опомнившийся, схватил меня за шиворот.
Казаки, подбежавшие следом, ухватили меня за ремень, за ноги, за всё, что попалось под руку, и через мгновение мы оба — я и спасённый солдат — лежали на тропе, тяжело дыша, глядя в небо, где кружились испуганные чайки.
Парень — я узнал его, молодой, лет восемнадцати, из новоприбывших с Аляски, — трясся, как в лихорадке, и не мог вымолвить ни слова. Я похлопал его по плечу, поднялся, отряхнул грязь с мундира.
— Учитесь держаться за камни, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — Горы не прощают ошибок.
Солдаты молчали, глядя на меня с уважением. Финн, подойдя, тихо сказал:
— Дурак. Мог ведь сорваться сам.
— Не мог, — ответил я. — У меня рука крепче, чем у того парня.
— А если бы сорвался? Кто бы городом правил?
— Луков. У него опыт есть.
Ирландец покачал головой, но спорить не стал.
После обеда, когда солнце клонилось к закату, мы сели у костра вместе с солдатами. Я велел выдать из запасов дополнительный паёк — сухари, вяленое мясо, кружку вина на брата, — и мы ели из одного котла, как в старые добрые времена, когда не было ни города, ни стен, ни офицерских чинов, а были только люди, которые верили друг в друга.
Солдаты были радостны — не той шумной, пьяной радостью, которая бывает после победы, а тихой, спокойной уверенностью людей, которые пережили ад и знают, что худшее позади. Они шутили, вспоминали бои, рассказывали байки о том, как американцы бежали от индейцев Токеаха, как пароходы таранили фрегаты, как генерал Конуэл, засоленный в бочке, отправился в Вашингтон с курьером.