— Ты слишком много на себя берёшь, Павел Олегович, — сказал Рогов, и в голосе его прозвучало что-то, чего я не слышал давно, — беспокойство. — Джексон не дурак. Он может привести с собой целую армию.
— Не приведёт. Ему не нужна ещё одна война. Ему нужен мир, чтобы сохранить лицо.
Рогов хотел возразить, но я поднял руку.
— Решено. Завтра выступаем. Луков, ты остаёшься за старшего. Рогов — командуешь гарнизоном. Финн — в разведке, если что. Я беру только казаков и Токеаха с охотниками. Всё.
Луков кивнул, затушил трубку.
— Дай Бог удачи.
— Дай Бог, — ответил я.
Мы разошлись. Я поднялся в кабинет, достал карту, разложил на столе. Три Пика. Место, о котором я никогда не слышал. Токеах сказал, что там когда-то жили индейцы юта. Теперь — никого. Ветра, холод, жёсткая вода. Джексон выбрал его не случайно — ничья земля, где ни у кого нет преимущества. Хотя преимущество всё равно будет у нас. Токеах и его охотники на высотах — это козырь, о котором американцы не знают.
Я убрал карту и вышел на крыльцо. Солнце садилось, окрашивая небо в багровые тона. Где-то в порту кричали чайки, в городе зажигались огни. Жизнь шла своим чередом. Через десять дней — может быть, всё кончится. Или начнётся сначала.
Выехали мы на рассвете. Десяток казаков — в синих мундирах, с шашками на боку, с карабинами за спиной. Я — в простом сюртуке, без знаков отличия, но с пистолетом за поясом. Не хотел выглядеть как военный — это были переговоры, а не битва. Но оружие брал на всякий случай. Доверяй, но проверяй.
Дорога в горы заняла три дня. Сначала ехали по тракту, который пленные отремонтировали ещё месяц назад, — ровному, укатанному, с мостами через ручьи. Потом свернули на юг, в предгорья, где дорога сузилась, превратившись в каменистую тропу, петляющую между скалами. Лошади шли шагом, осторожно ступая по осыпям, и я, глядя на вершины, которые с каждым часом становились всё ближе, чувствовал, как напряжение растёт.
На третий день, когда солнце уже клонилось к закату, мы вышли к долине, где лежала деревня Три Пика. Название она получила от трёх скальных пиков, которые громоздились над ней, как пальцы гигантской руки. Сама деревня — десяток домов, сложенных из грубого камня, с плоскими крышами, покрытыми дёрном. Когда-то здесь жили индейцы, потом, говорят, мексиканские пастухи, потом — никого. Дома стояли пустые, без окон, без дверей, но крыши ещё держались.
У въезда в деревню стояли солдаты. Американцы — человек двадцать, в синих мундирах, с ружьями на плече. И русские — столько же, в наших серых шинелях. Охрана встречи. Они стояли по разные стороны дороги, не смешиваясь, и я заметил, как они поглядывают друг на друга — настороженно, но без враждебности. Армии, которые ещё недавно резали друг друга, теперь охраняли переговоры. Война кончалась, и это чувствовалось. Кажется, что даже у солдат взгляды казались сильно мягче.
— Господин Рыбин? Президент Джексон уже здесь. Он ждёт вас.
— Я вижу, — ответил я, спрыгивая с коня.
Я не спешил. Поправил сюртук, проверил, не отсырел ли порох в пистолете, огляделся. На скалах, окружавших деревню, я заметил движение — тени, которые не были тенями. Токеах на месте. Его люди уже заняли позиции. Я мысленно поблагодарил индейца и направился к дому, который, видимо, был выбран для встречи, — самому большому, с крыльцом, сколоченным из грубых досок.
Джексон ждал внутри. Я задержался на пороге, давая ему почувствовать, что я здесь хозяин. Не по праву силы. Он пришёл на мою землю, пусть и нейтральную. Он попросил встречи. Значит, он должен ждать.
Я вошёл через минуту. Может, через две. Время потеряло смысл. Внутри было темно. Окна затянуты бычьим пузырём, свет проходил с трудом. Посреди комнаты стоял стол — грубый, из неструганых досок, с картой, разложенной на нём. У стола, опираясь на трость, стоял Эндрю Джексон.
Я узнал его по портретам, которые видел в газетах. Высокий, худой, с копной седых волос, зачёсанных назад. Лицо — изрезанное морщинами, с глубокими тенями под глазами. Он был старше, чем я думал. И выглядел усталым. Война, которую он начал, стоила ему не только солдат и репутации, но и здоровья.
— Господин Рыбин, — сказал он, и голос его был низким, хриплым. — Вы опоздали.
— Дороги плохие, — ответил я, садясь на лавку у стены. — Война их разбила.
Он усмехнулся — криво, невесело, но без злобы.
— Война много чего разбила.
Мы замолчали. Тишина была плотной, тяжёлой, как перед бурей. Где-то за стеной кричал осёл, на улице переговаривались солдаты. Обычные звуки, которые здесь, в этой пустой деревне, казались чужими.