Федька как был, прямо с топором побежал.
У длинного амбара толпились люди. Протолкавшись, Федька сразу увидел старосту Сучка. Тот стоял в дверях, вытирая кровь с разбитого лица. Деда нигде видно не было.
— А вот еще один защитник. С оружием прибег, — гнусаво сказал разглядевший его староста. — Этого тоже в погреб — завтра разберемся!
Федьку схватил за плечо вмиг оказавшийся рядом Талымов: «Не дури, топор отдай, а то хуже будет». Талымов и в мирное время был неплохим мужичком, и полицаем стал тихим, незаметным. И своим и чужим старался.
Назавтра их с дедом, заступившимся за отказавшую пьяному старосте молодую девку Татьянку, по приказу прибывшего за зерном бургомистра полицаи выпороли при всей деревне до полусмерти.
— Первый раз, — Вертман поправил фуражку, — наказание за неповиновение власти мягкое. Следующий бунт будет расстрелян.
Большую часть собранного зерна немцы увезли на грузовиках. И без того мизерную долю, выданную каждому жителю Березовки «за честный труд», для Федьки и деда Иллариона урезали вдвое. А в деревне снова остались автоматчики в зелено-мышастых мундирах.
— А почему к тебе, бабушка, немцы не сунулись? — говорить Ваня уже мог, правда, шепотом, но лиха беда начало.
— Ко мне? — голос у старушки тихий, хрипловатый. — Так я ж ведьма. Ко мне и мордва, и русские боятся соваться, куда там немцам!
— Шутишь?
— За то меня выгнали из деревни в лес, вот и живу тут. Одна.
— А зачем спасла, раз ведьма?
— То не я спасла. Принесли мне тебя кто сам из домов в лес посбегали. Видать, тут лучше стало. Притащили. «Возьми, — говорят, — нам с таким что делать?» Бросили и ушли. Боятся меня, знаю.
— А тебе что делать с таким?
— Дак ты ж живой был. Как живое бросить?
«Живой! Разве это жизнь, — хотел сказать Ваня. — Лежит бревном, помогать должен бабке, а она его самого как теленка выхаживает».
— Ты, милок, брось эти мысли. Если живой остался, значит, так нужно быть.
— Кому нужно? — прошептал Ваня. — Мне таким быть нужно? Если ведьма, сделай, чтоб опять руки-ноги на месте были!
В полутьме избушки слышно, как дрова щелкают в печке да воет метель за окном.
— Воля твоя, желание твое, но рук новых никто делать людям не умеет.
— Желание мое — родину защищать. Правда, нужно кому было бы — сделал бы так, чтоб я немцев бить мог! Хоть одну, свою, деревню защитить!
— А ты сильно этого желаешь, милок?
И тишина внезапно стала вязкой, замельтешило перед глазами белесой хмарью, словно в ненастную пургу. Нависло над Ваней морщинистое лицо с выцветшими бабкиными глазами. Но там мертвела теперь бездонная колодезная глубина, студная, вязкая, черная.
— Больше мне хотеть нечего, — глядя прямо в стыль ответил Ваня.
— Смотри, с этим я ведь могу пособить, милок. Только страшное это дело. Ни живым, ни мертвым из него не выбраться. А помереть придется дважды: и сразу, и потом. Междусмерть жизнью не назовешь… Страшно? А вот теперь скажи, хочешь ли, чтоб помогла?
— Помоги, — попросил Ваня. — Все равно не живой я.
К зиме от деревни осталась половина. Кого староста сдал в комендатуру за провинности, кого немцы увезли на работы «для блага великой Германии». А кто мог, сам в леса утек. Федька в ночной темноте хаты шепотом тоже предлагал деду бежать к партизанам, но Илларион только вздыхал и приговаривал: «Кому-то и тут нужно быть». «Убьют же», — доказывал свою правоту Федька. «Посмотрим еще, кто кого», — отшучивался дед.
Староста при встрече глядел на Федьку надменно и глумливо, а вот деда его старался обходить. Боялся. Даже сейчас, когда мог одним словом сдать деда врагам, а вот ведь боялся.
За всякого сбежавшего герр бургомистр спрашивал с Сучкова: понятно же было, что больше как в бунтующие леса уходить некуда. Мишка старался, сдавал в комендатуру неугодных ему людей даже за знакомство со сбежавшими. Несколько раз в деревню наезжала вражеская техника и показательно обстреливала недалекий лес. Ставили громкоговорители, по которым объявляли амнистию и обещали хорошую жизнь сдавшимся. Клеили и раздавали желтоватые листовки.
Было и совсем страшное. Самым жутким Федьке запомнился расстрел немцами старого отца и двоюродной тетки пропавшего пастуха Неверова. Их вывели за околицу, нацепив таблички «Помощник партизан», и стрельнули безо всякого суда и следствия. Все понимали: это чтобы остальным неповадно бегать. Это и было страшнее страшного: ни дед Павел, ни тетка Люба не были виноваты ни в чем, ни с кем не знались, не передавали ничего в леса (как другие, про которых Федька знал, но помалкивал), но их жизнь порешили за них.