Расстрел настолько потряс всю деревню, что на какое-то время даже Сучок притих.
Страшно Ване не было. Его пугало больше то, что бабка просто обманывает. Ну, разве бывает так, как она говорит? Если бы не ведьминские глаза тогда, то ни говорить, ни думать было бы не о чем.
Прошло несколько дней — одинаковых, вымученно-длинных, наполненных тишиной и безысходностью. За эти дни Ваня о многом думал: вспомнил деда, брата Федьку, деревеньку, вроде и простую, а сколько там всего замечательного… Холм Лысый, про который байки ходили, что там нечистая сила весной гуляет, речка, где дед учил рыбу ловить. Длинная купа, осиново-березовая, а дальше вообще такие уремы, лучше не соваться…
Вроде и недалеко воевал Ваня, но и не дома. А там теперь хозяйничали захватчики. Дед, конечно, крепкий, но сейчас Ваня чувствовал, что, может, и зря убег в лесной отряд. И отца убило, и мать в санитарках где-то далеко в Саратове. И он не стал помощником, а теперь и не будет им.
Дверь скрипнула, пустила инистый озноб в избушку.
— Ну чего, милок, не передумал? — голос у бабки хриплый, как у вьюги.
— Нет.
— Пора тогда пришла.
Старушка легко подхватила Ваню, словно не человека, а подушку, и понесла через открытую дверь на улицу, где в темноте плясали всполохи костра.
— Не простынешь, милок, теперь недолго тебе, а там холодом сам станешь.
— Так ты правда ведьма, — Ваня смотрел, как синий огонь бесшумно пляшет под могучим деревом, не боясь ни ветра, ни мороза.
— Дошло наконец? Страшно, что ли? А кто Березовку твою защищать будет?
— Дошло, — непослушными губами ответил Ваня. — Сказал же, я буду.
Старуха усадила его у колдовского огня, от которого лицо у Вани сразу застыло — такой нелюдской стужей веяло от костра.
— Маржану проси да Карачуна, чтоб помогли, — подсказала ведьма.
— Что говорить? — от холода или от студеной жути слова еле вылетали из груди.
— А как сердце говорит, так и проси.
Ваня набрался смелости и сказал:
— Нет места захватчикам на моей земле. Помоги мне прогнать их, Маржана, помоги, Карачун.
— Вот и молодец, милок, вот и славно, — прохрипела ведьма и полоснула Ване по горлу ледяным ножом.
Кровь брызнула прямо на огонь, на синие от него сугробы. И, пока Ваня не умер, смотрел он, как огонь жадно набрасывается на алую парящую юшку и вспыхивает еще ярче, злее, жесточей.
Заревом по-над деревьями, одетыми шапками снегов, гуляло тусклое пламя, зажигая льдинки миллионом синеватых мертвых огней. Разом проснулись зверье и птицы, закаркали вороны, заухали сычи и совы, заскулили волки, заворчали росомахи. А следом обрушилась на лес покойная тишина, что даже не замерзающие в самые лютые морозы ручьи вдруг замолчали, будто убоявшись запредельно неведомого и ужасного. И завыли среди высоких тонких стволов сосен злые северные ветра, по полянам и с лесных окраин полетела колючая поземка. А небо вызвездило настолько, что всякому, кто осмелился глянуть вверх, жгуче острые пики звезд выкололи бы глаза.
Ночью в дверь постучали. С печки мигом проснувшийся Федька слышал, как дед открыл дверь и впустил кого-то. Высунулся, еле разглядел соседа, деда Петра, а с ним полицая Талымова, которого узнал по повязке на руке. Федька вслушался: страсть как интересно же, хоть и страшновато.
— Мишка вечером со станции вернулся, там два состава рвануло с путями, — бормотал Талымов. — Говорят, партизаны местные. Мишка сказал, с утра сюда немцы приедут…
— Чего замолчал-то?
— Убивать будут тут всех, — выдохнул полицай.
Дед выругался.
— Чего делать, Илларион? — спросил дед Петр.
— Этому вот точно веришь? Предателю?
— Мужики, я гад, признаю. Предал, падла…жить-то хочется! Мне тогда сказали — я согласился с трясучки. Всяко делал, признаю, но так вот — не могу! Тут же… Как Мишка напился, я сразу к вам и побег.
Дед помолчал, вздохнул и позвал:
— Слазь, Федор. А ты, Петь, давай-ка буди Шилу и Горлова тоже. Марат пускай с тобой побудет. Я сейчас подойду.
А когда незваные посетители вышли, Федька спустился с теплой печки и принялся одеваться. Слушал Федька деда, а все казалось нереальным, словно в полусне.
— Побежишь на старую бортню, там ручей выше — помнишь? Вот по нему пойдешь до трех дубов, они огромные, заметные, но смотри внимательней все равно. У правого сук отломан — здоровенный, как дерево.
Федька кивал и хоть и обмирал от страха — мало немцев, так еще и ночью одному в лес, — но понимал: дед ему такое дело поручает, какого никогда не доверял.