На почему-то остановившуюся прямо посреди дороги машину всадники не обращают ни малейшего внимания, лишь кто-то в первом ряду подал знак — и цугколонна, чуть сместившись, огибает грузовик справа.
Еще меньше внимания на машину и стоящих в стороне людей обратили трое всадников, едущих отдельно от колонны. Один из них — видимо, командир полуэскадрона: самый рослый из всех эйнхериев, с самым длинным мечом, рунированный так, что кожи под татуировками не различить. Он время от времени с неудовольствием косился на двоих своих спутников, явно разочарованный тем, как они держатся в седлах. Однако, к большому его сожалению, братья Хек, штатские и немолодые, верхом ездить умели отлично, как бы даже не лучше него.
— То есть вы хотите сказать… — Лутц, херр директор, недоверчиво встряхнул головой, — что то отборное стадо, которое я отправил в распоряжение рейхсмаршала, оно уже…
— Да, — резко ответил командир. — Но это была человеческая охота, пусть и священная. Теперь настало время организовать божественную. И эта ответственность возложена на вас.
— Однако… Это ведь было именно отборное стадо, племенное! У нас осталась группа молодняка разной перспективности и есть несколько более-менее приличных взрослых особей… в основном коров… Но быка, достойного стать объектом божественной охоты, среди них нет! Четыре года. Минимум три, если Вота… — директор вовремя заметил, какой холод блеснул из глаз эйнхерия, и успел остановиться, — если фюрера устроит молодой бычок.
— Не устроит, — отрезал командир. — И ждать возможности нет. Даже месяц.
Он натянул поводья, потому что Лутц в волнении, сам того не замечая, преградил ему дорогу.
Третий всадник, Хайнц Хек, за все это время не проронил ни слова. Он вообще со времени своего появления тут больше помалкивал. Роль его в Аскании оставалась неясной: то ли член руководства заповедника, то ли, как шептались, чуть ли не арестант, ухитрившийся, при всех своих звероводческих заслугах, сотворить что-то, противоречащее интересам Рейха, и выданный на поруки под присмотр своего знаменитого брата. Потому Хайнца предпочитали называть без должности — просто Direktorsbruder, «брат директора» — за глаза, конечно, но в глаза к нему вообще никто не обращался.
Буникта, полурасправив крылья, покачивалась на его плече, огромная, как знамя.
— Молодой человек, вы уверены, что это здравая затея? — директору уже нечего было терять, взрослого тура он из кармана не вытащит, так что единственной обороной оставалось наступление. — Вы представляете, что это такое — охота с холодным оружием на дикого быка, пусть даже сто раз священная и божественная?! Вам действительно хочется подвергнуть опасности жизнь, имеющую для Рейха первоочередное значение?!
— Мои желания ничего не меняют, — ответил эйнхерий неожиданно мягко, словно обращаясь к больному или ребенку. — Вотан долго тренировался, совершенствовал свое человеческое тело, оттачивал боевые навыки — и вот теперь изъявил свою божественную волю: выйти на древнего быка, как древние герои, как император Карл. В меховых одеяниях, верхом, с копьем, в сопровождении лишь тройки так же вооруженных спутников. И сразить его. Тогда будет повержено мировое зло и завершится победой война, которая иначе…
Он резко осадил себя, как осаживают коня на всем скаку — раскровенивая уголки рта жесткими удилами.
— …которой иначе не видать конца, — наконец сумел завершить командир эйнхериев словно бы одеревеневшим голосом.
— Оно это… — неопределенно пробормотал под нос Ипатьич, — того…
Остальные покосились на него, но ничего не сказали. Любая хоть сколько-нибудь более внятная формулировка могла слишком дорого обойтись.
Год назад в Аскании крутили хронику, где как раз можно было увидеть того, кого эйнхерии называли Вотаном, открывающего пангерманские ристания — и как раз в облике древнего героя. Даже с копьем. Над его телом действительно годы подряд трудились лучшие тренеры рейха, причем в поте лица: трудно было поверить, что шестидесятилетнее мясо может выглядеть так эффектно.
А после той хроники уже отдельно, в свободном порядке, показывали фильмы. И еще отдельней на следующий день — короткометражки. В том числе и ту, которая… не для всех.
— Кроме того, не считайте нас совсем уж безумцами, профессор, — продолжил эйнхерий, вернув в голос миролюбивый тон. — У каждого из троих, кого Вотан отберет в спутники, под плащом будет вот это.