Он откинул меховую полу — и стала видна укрытая под ней кобура парабеллума.
К. Е. закусил губу. Мальчишки едва удержались от того, чтобы рассмеяться, Ипатьич — чтобы выругаться одним из своих знаменитых загибов. Рибергер безмолвно открывал и закрывал рот, как вытащенная на берег рыба.
Значит, не считать его безумцем? Эти священные хранители божественного тела — они, приученные к оружию, убивающему людей, в самом деле собираются остановить быка пистолетиками?!
— А лично мне, как командиру, в качестве особого исключения дозволено еще вот это, — эйнхерий небрежно кивнул себе за спину — и все словно только сейчас увидели за задней лукой его седла длинный предмет, тоже полностью закутанный в черный волчий мех, но несомненных очертаний.
Лутц Хек, не набравшись отваги возразить, в волнении махнул рукой — и жест этот случайно указал на клетку в кузове грузовика. Эйнхерий проследил за ним взглядом:
— Это он?
— Что? Нет, это испанский боевой бык, мы будем использовать его для скрещивания, у этой породы есть очень ценные гены. Молодой человек, да как вы собираетесь устраивать священную охоту, если в глаза не видели…
— А это — он?
Теперь взгляд эйнхерия был устремлен на Белолобого, мирно пережевывающего жвачку.
Лутц, похоже, хотел было ответить что-то отчаянно резкое, уже набрал в грудь воздух — и внезапно раздумал.
— Домой, — вдруг спокойно произнес Хайнц Хек. Сильно, но мягко оттолкнувшись от его плеча, Буникта прыгнула-нырнула в воздух, беззвучно распахнула громадные крылья, на исподе не рябые, а ангельски белые, и с ангельской же стремительной плавностью, не прошелестев ни единым пером, устремилась в прозрачное от зноя небо.
Уже оттуда, как осколочную бомбу, обрушила дикий безумный крик, никоим образом не заставляющий вспоминать об ангелах.
Эйнхерий и бровью не повел.
— Я присутствовал при охотах, приводимых рейхсмаршалом, — сказал он. — Там были почти такие же быки. «Почти» — потому что куда менее достойные пасть под копьем Вотана… и не настолько смирные, но такое, поскольку мы не безумцы, вряд ли должно кого-то волновать. Так?
Это был не вопрос, а утверждение. Херр директор мелко закивал.
— Вотан слишком велик, чтобы тревожить его такими мелочами, — продолжил командир полуэскадрона. — Пятно закрасить, тура держать в отдельном загоне. Послезавтра к утру быть готовыми выпустить его в степь. Об этом разговоре забыть. Все.
Он сильно понукнул коня шпорами и, объехав директора, вскачь понесся догонять колонну. Снайперская винтовка в чехле из черной волчьей шкуры билась о его седло.
На людей, стоящих рядом с Белолобым, эйнхерий так и не посмотрел.
— Так он твой дядя? А как ему доверили такое важное задание? Не помешало родство с… ну, ты понимаешь?
— Дядя, — глядя в землю, ответил Оська. — Мануэль Сальдивар, брат отца. Давно уехал из Каталонии в Астурию, родство не проследили. Ну и вообще, знаешь, то еще важное задание — одного быка по железной дороге сопроводить! Даже такого…
— Какого?
— Пощаженного на арене. Трех пикадоров убил. Спокойно, без видимой ярости, выходит навстречу, сближается почти на удар пики, а потом — раз! Лошадь на земле со вспоротым брюхом, а он, не давая себя отвлечь, сразу превращает упавшего пикадора в очень рваное мокрое место.
— Ой! — Юра зябко передернул плечами. Мартын тоже поморщился, но он, наверно, за коней переживал больше, чем за людей.
— Вот и ой. Обычно такого, если уж он получил пощаду, выпускают в стадо как производителя, а этого — куда уж? Для арены лучше от него приплода не иметь. Так что херр директор прислал свой заказ очень вовремя.
— То-то наши тяжеловозы и забастовали… — догадался Мартын. — Почуяли убийцу лошадей. Эй, мелкий, у тебя чего глаза на мокром месте?
— Жалко… — всхлипнул Юра. — Жалко Белолобого. Он ведь не боец никакой, никому в жизни зла не делал и сам его от людей не ждет…
— Да, — тяжело кивнул Оська, — и мне жаль. Не должен такой бык отвечать за боевого. Вот наоборот было как-то — еще при Наполеоне…
— Это тебе дядя Мануэль сейчас рассказал?
— Он. То есть он напомнил, так-то я, кажется, еще в детстве слышал… Короче, французы потребовали, чтобы к их лагерю каждую неделю пригоняли сколько-то скота на прокорм войска. Наши пастухи пригнали стадо, оставили его у лагеря, а сами очень быстро смылись. И когда наполеоновские гвардейцы попытались к этому стаду подступиться…
— То оказалось, что это не «скот на прокорм», а боевые быки! — в восторге выкрикнул Юра, забыв про слезы, но тут же снова пригорюнился.