— Хорошая история… — задумчиво произнес К. Е. — Поучительная.
— Именно что поучительная, — произнес незнакомый голос за их спинами.
Мальчишки в панике подскочили, не зная, чему больше изумляться — тому, что директорсбрудер вообще вдруг оказался рядом, тому, что он заговорил, или тому, что он заговорил по-русски. И как с ним теперь себя держать? Он ведь, может быть, все-таки высокое начальство?
— Чистота арийской крови очень ценится в корове, — вполголоса продекламировал К. Е. Он, похоже, вовсе не был удивлен. Даже не обернулся.
— Чистокровный прусский скот выше всех других пород, — согласился директорсбрудер.
— Все мы чтим благоговейно… — начал К. Е. и остановился. Хек-старший какое-то время ждал продолжения, а потом, видимо, сообразил, что такие имена можно произнести лишь чистокровному арийцу, сказал: «А!» и продолжил сам:
— …не Эйнштейна и не Гейне,
А корову и быка…
— Потому что у коровы, — кивнув, подхватил строку К. Е., — светлый ум и дух здоровый!
— А от Хэйнэ и Энштейна — тьфу! — ни телят, ни молока! — запретные имена директорсбрудер произнес этаким противным, нарочито простонародным голосом, который в народе вообще-то называют жлобским или кугутским.
(Ничего себе по-русски говорить выучился! Впрочем, для старого селекционера немудрено: поди, еще до войны переписывался или даже работал с профессором Вавиловым, профессором Ивановым, академиком Мензбиром… С… — тс-с! — врагом рейха профессором Ресовским… С тем же К. Е.)
— Чтоб отец, взглянув на сына, мог с достоинством сказать… — улыбнулся К. Е.
— Настоящая скотина! — завершил Хек с каким-то горьким, презрительным торжеством, точно сплюнув. — Целиком в отца и мать!
И действительно плюнул.
Мальчишки словно окаменели. Тут уж дело не в том, насколько хорошо директорсбрудер говорит по-русски: это были стихи из той самой короткометражки «Юный Фриц», которая не для всех. Брат директора совершенно точно смотрел ее не с ними: наверно, где-то раньше ухитрился, еще до своего прибытия в Асканию. Но кто же и как мог счесть Хайнца Хека настолько своим, чтобы показать ему… такое?!
Киномеханик — угрюмый, средних лет дядька, без двух пальцев на левой руке и с ожоговым шрамом на половину лица, — даже не предупреждал тех немногих, по-тихому допущенных в малый зал после основного просмотра, что они рискуют головой. И так яснее ясного. У него самого в случае чего формальная отмазка была бы: вон, полный ящик бобин — «Юный гитлеровец Квекс», «Кадеты, вперед!», «Ханс Вестмар — один из многих», «Капитан дьявола»… «Юный хиви Виктор», «Юный Фриц Бранд»… Откуда ему знать, как среди них затесалась еще одна лента под вроде бы правильным названием просто «Юный Фриц» — то ли трофейная, то ли вброшенная с подрывными целями?! Лента, снятая сколько-то лет назад во все еще недосягаемом городе под дикарским названием «Алма-Ата»… по сценарию какого-то Маршака… Его, киномеханика дело — правильно поставить пленку в аппарат, он что, смотрит их?! С других спрашивайте!
Но это, конечно, была отмазка именно формальная. Если что, головы не сносить и механику.
— Здравствуй, Хайнц, — К. Е. наконец обернулся. — Я все гадал, когда же ты наконец подойдешь…
— Здравствуй, Клемент, — так же невозмутимо ответил Хайнц Хек. — Контакт со мной, сам понимаешь, может быть токсичен — так стоило ли мне подставлять коллегу без крайней на то нужды?
— А сейчас, значит, есть такая нужда?
— Как видишь, есть…
Они немного помолчали. Мальчишки, само собой, молчали тоже. А больше рядом с загоном никого и не было.
— Quod licet Iovi… — задумчиво проговорил К. Е., — то есть Wotani… non licet bovi. Но, с другой стороны, верно и обратное: что дозволено быку…
— Быку дозволено, — кивнул директорсбрудер. — Даже если никому другому нет.
— Может, и так. — Хайнц равнодушно пожал плечами. — «Очень рваное мокрое место»… Воистину богат русский язык!
— Испанский не беднее, — огрызнулся Оська. Мартын и Юра посмотрели на него с испуганным изумлением.
— Может, и так… — бесстрастно повторил Хайнц Хек.
Буникта материализовалась над ним, как призрак, с невероятной точностью спикировала на левое плечо, охватила его страшными когтями: два пальца вперед, два назад… Все тут знали, что ее белоснежные лапы в таких случаях мягче пуха, но даже К. Е. на миг закрыл глаза.