К. Е. сделал какой-то странный жест, то ли разрешающий, то ли запрещающий, но прежде, чем он успел ответить, вмешался Мартын:
— Не Бриганта, а Нигера. И не ты возьмешь, а я.
— Что?!
— То. Ишь, губу на все сразу раскатал, бычий пастырь! Ты свое дело делай, а дела конские оставь лошадникам.
Юра, отвесив челюсть, слушал, как эти двое собачились в присутствии К. Е. и директорсбрудера, которые почему-то даже не думали их осаживать.
— Так я беру Нигера, Климентий Евдокимович? Можно? — с невыразимым нахальством поинтересовался Мартын.
(«Сейчас он схлопочет», — понял Юра. Драгоценный Нигер, лучший из асканийских скакунов, был предназначен исключительно для херра директора — и даже тот им пользовался редко, лишь встречая значительнейших из гостей!)
К. Е., не поднимая глаз, угрюмо кивнул. Мартын заплясал от радости. Еще бы: кто из асканийских мальчишек смел мечтать о таком счастье!
— Можно, — подтвердил Хайнц Хек. — Тебе, молодой человек, теперь все можно…
— А потом? — так же угрюмо поинтересовался К. Е.
— А какая разница, что будет потом? — искренне удивился Хек. И шевельнул плечом: — Домой!
Буникта повернула к нему свою фантастическую башку — белый лицевой диск был раза в полтора шире лица дитректорсбрудера! — гипнотически уставилась янтарными глазищами, щелкнула клювом. Хек рассеянно погладил ее меж ушей. Полярная филиниха, нежась, потерлась о его ладонь, распушив перья, и лишь после этого прянула в воздух — как всегда, бесшумно.
— По большому счету, разницы и вправду нет, — согласился К. Е. — Особенно для нас двоих, старых пней. Но мне все же хотелось бы знать…
— Ничего, Климентий Евдокимович, — бодро и даже радостно отозвался Мартын, уже предвкушающий сладость скачки на Нигере. — Унесусь в степь! Сразу не найдут, не догонят, а потом, может, станет не до того.
— …но мне все же хотелось бы знать, — не оглядываясь на него, договорил К. Е., — есть ли у тебя какие-нибудь мысли по этому поводу.
Обращался он, конечно, не к Мартыну, а к директорсбрудеру.
— Мысли… — качнул головой тот. — Мыслей нет, но раз уж ты ставишь вопрос так, то есть разрешение на свободный проезд. Если в вагоне класса не выше второго, то даже бесплатный. Еще есть документы на получение лабораторного оборудования — достаточно тяжелого и громоздкого, чтобы по умолчанию предполагалась помощь кого-то из местных ассистентов. Даже двух ассистентов сразу, потому что неуместно мне в присутствии местных самому тяжести таскать.
Юра уже смирился с мыслью, что он один тут чего-то не понимает. Ну и ладно, подумаешь! Это их дела, старших ребят и начальства, вдруг принявшегося с ними цацкаться. Оборудование какое-то…
И все же было досадно. Ведь всего лишь год разницы!
— И по военному времени совершенно нормально, что эти ассистенты — подростки, — кивнул К. Е. — Что ж, лучшего не придумаешь. Тем более, что мальчик прав: очень может быть, всем сразу станет… не до того.
— Вполне допускаю, — согласился директорсбрудер. — Значит, все решено. Тогда не будем мешкать. Хосе, отправляйся на склад за красителем. Сколько его потребуется, представляешь?
— Анилиновых красок — ведра два, — сразу ответил Оська. — На каждого, разумеется. То есть четыре. Два — с черной краской, полтора — желтой, и еще полведра коричневой для смеси, чтобы в тон попасть.
«Зачем так много черной? А желтая с коричневой вообще к чему?» — Юра в недоумении покосился на Мартына, но тот молча пихнул его локтем в бок.
Наутро вокруг малого ветеринарного загона, снабженного опадным ярмом, решетчатым станком для надежной фиксации скота и другими приспособлениями, остро пахло краской. Стоящий в этом загоне иссиня-черный бык без единой белой или рыжей метки настороженно озирался по сторонам. Впрочем, держался он в целом спокойно, видимой ярости не проявлял.
В соседнем загоне мирно хрустел сеном рыжий бык без единого черного или белого пятнышка.
Климентий Евдокимович сидел на деревянной скамье у стены сарая, ожидая, когда придут эйнхерии, чтобы выгнать тура в степь для божественной охоты. Он хотел увидеть это своими глазами.
Огромная птица, белая снизу и бело-пестрая сверху — впрочем, сверху на нее смотреть некому, — кружит в лазоревой, утренней, послерассветной вышине.
Она сыта: умение выдерживать дневной свет вовсе не мешает ей охотиться ночью. Она просто летит. Просто смотрит.
Видит и слышит все.
Мелкая птаха чертит трепетанием крыл зигзагообразный путь над верхушками высокотравья. Не ее добыча.