С изгибов покореженной водосточной трубы хлестала вода, булькающий звук гасил остальные шумы, но что-то прорывалось сквозь; теперь Андрей не сомневался: рядом люди.
Надо было по той дороге идти.
Но назад уходить было поздно, а дома стискивали улицу плотно, во двор не уйдешь.
Вот кто сказал, что трус умирает каждый день много раз? Верно же сказал.
Снова полыхнула молния, теперь еще ближе — Андрей увидел дверь подъезда рядом, обычную дверь. И все случилось как-то само собой. Потянул ручку — пружина давно порвалась, дверь болталась туда-сюда — и втиснулся в пещерный мрак подъезда.
В июне сорок первого Андрей окончил первый курс педагогического.
Те первые дни почему-то помнил плохо — много всего смешалось: разговоры, споры… Жизнь задвигалась в другую сторону, против течения, мир хрустнул и раскололся, как сухое полено. Военкоматы загудели — полкласса парней ушли добровольцами. Он пошел тоже, но не взяли, не пропустила медкомиссия: у Андрея с детства были проблемы с легкими.
Помнил облегчение, смешанное с обидой, когда хмурый врач вынес вердикт. Чего шел вообще, хотя понятно: сработало то самое общественное мнение, пружина чести, как Пушкин писал. Не идти было стыдно, хотя, подумать, не всем надо быть солдатами. Ну что, не так разве?
Да и говорили тогда, что война продлится недолго, отобьем немца обратно, не впервой, ну, на крайний, пиковый случай, встанем позиционно, накопим силы — сил-то у нас больше. Парни шутили, что и до фронта доехать не успеют, не хватит медалей на их новенькие гимнастерки.
Какие же дураки все они были.
Андрей продолжал учиться, и, хотя аудитории поредели, а сводки Информбюро и похоронки стали нормой, это была отчасти еще та, прежняя жизнь.
Тягостно шла эта учеба, неуместно. Девчонки смотрели, как казалось, презрительно, насмешливо, хотя, скорее всего, он это придумал себе. Опять сработала привычная мнительность: выдумщик, он и есть выдумщик.
А война не кончалась, хуже того, ее становилось все больше, и спустя полтора года Андрей все-таки пробился сквозь медкомиссию.
Распределили в учебку, в связь, но уехать не успел: немцы уже входили в город.
И Иру увидеть напоследок он тоже не успел.
Ира стояла, закутавшись в шаль. Это была прихожая ее квартиры, и даже комод, накрытый белой плетеной салфеткой, тот самый, со слониками, был на месте.
— Здравствуй, — сказала она. Просто сказала, обыденно, словно они расстались вчера.
Не могло ее быть здесь, дом ведь совсем в другой стороне, на немецкой части города.
Он с ума сошел, что ли?
— Заходи, что стоишь.
Ира отступила в сторону, повернулась, приглашая в комнату — неестественное ее спокойствие ошарашивало.
«Так не бывает», — подумал Андрей.
И что теперь? Зайти нельзя, не зайти…
Не зайти невозможно.
Ну, а если на минутку увидеть, поговорить?
Стены ее квартиры дрожали, кружились вокруг, Андрей стоял, словно в центре карусели: или про него снимают фильм, только кадры не черно-белые, а цветные.
Ненужное оставалось за кадром, как и полагается в кино.
Вот он в коридоре, вот в комнате — той самой, маленькой, узкой, как пенал.
— Ты придумал мир, в котором нет войны, — сказала Ира.
В комнате становилось светлее, пошел снег: мелкие снежинки уродливой формы касались ее лица, белого, как луна, и не таяли.
Андрей вспомнил слова Васи Черных: «Эй, писатель. Сочини, что война кончилась. Хочу на бункере Гитлера расписаться».
Андрей тогда сказал, что у Гитлера бункер под землей, а расписаться можно на рейхстаге, но Черных только щербато улыбался — плевать ему было на все эти детали.
«Хотя нет, Вася говорил не так», — подумал Андрей.
Да, точно. А как?
Вася Черных, который сейчас…
— Ир, мне нужно идти, — услышал Андрей свой голос. — Но я вернусь.
— Куда? — спросила она.
— Что куда?
— Куда тебе нужно? Я же здесь.
И правда, куда?
Андрей подумал, что надо снять плащ-палатку, но никакой плащ-палатки на нем уже не было, только пиджак. Толстый, теплый пиджак в крупную клетку. Провел рукой — узел галстука, рубашка…
— Тебе не нужно никуда идти, — сказала Ира. — Ты все уже сделал. Ты молодец.
Комната разъехалась в стороны, стены закачались, растворились, и Иры больше не было, а снова была ночь. И в углу другой, той комнаты в полуразрушенном доме на груде битого кирпича сидел Вася Черных.
Хотя нет, это был не он.
«Да это же Игорь», — подумал Андрей. Точно, в Васиной гимнастерке сидел Игорь Агеев — друг, одноклассник, единственный, кому он показывал все свои рассказы.