Игорь, который писал стихи, с которым спорили до хрипоты, как лучше передается мысль — прозой или поэзией. Смешно теперь было вспоминать это.
— Да почему? — сказал Игорь. — Вспоминай, нам это надо.
«Нам? Кому нам?» — хотел спросить Андрей, но вслух сказал другое:
— Игорь. Я придумал мир, в котором этой войны нет.
— Не, Андрюха, — усмехнулся Игорь. — Ты мирок выдумал. Уютненький такой, карманный мирок. Помнишь, ты сказал, что писать надо тогда, когда есть шанс придумать что-то стоящее, что-то большее, чем ты сам, то, что лучше тебя сегодняшнего?
— Я? Не помню.
— Может, и не ты, — сказал Агеев. — Но мне бы хотелось, чтобы ты.
Снега больше не было, потолок снова сочился дождем.
— А ты почему в Васиной гимнастерке?
Игорь поморщился:
— Да, в своей не успел… Помнишь, на вокзале смеялись, что до фронта не доедем, война кончится. Я и не доехал — эшелон разбомбили. Даже похоронки от меня не осталось. Так что…
Андрей закрыл глаза: пол качался, карусель продолжала двигаться.
А когда открыл, увидел отца, каким он его видел незадолго до смерти: отец курил, щурил глаза, сжимая папиросу желтыми пальцами.
— Отец… Ты говорил, что война — это страшно, что нужно делать все, чтобы ее не было. Война началась, но я ее отменил, потому что каждый из нас, живущих, должен любой ценой…
Он замолчал — голос фальшивил, дребезжал, как ложка в стакане плацкартного вагона.
— Любой ценой, говоришь? — сказал отец. — Ты вот, Андрюха, умный вроде, а дурак. Нет никакой «любой цены», пойми. И похуже войны случаются вещи.
Карусель вращалась все медленнее, словно из последних сил, и снова была груда битого кирпича, Черных сидел на том же месте.
— Ну, студент, дурья башка, — беззлобно сказал он. — Ты все попутал, не говорил я этого: «Сочини, что война кончилась».
— А как ты говорил?
— Не, браток, ты уж сам вспомни. Только не придумывай. Это будущее придумывать треба, а прошлое треба помнить. Инакше не одолеть нам фашиста.
Андрей потер виски, зажмурился, а когда открыл глаза, снова была Ирина комната. Только теперь где-то рядом звучал патефон, доносились звуки: сначала тихо, потом чуть громче, кто-то пел на чужом, на очень чужом и очень знакомом языке с фальшивой беззаботностью, что-то очень легкое и ненужное.
Книжные полки стояли на месте, но книг там уже не было, и Андрей подумал, что Пушкин, Толстой и все остальные ушли не прощаясь: не с кем тут было прощаться. Вместо них лежали какие-то газеты, листовки, отпечатанные на тонкой желтоватой бумаге.
Андрей посмотрел на Иру: лицо ее оставалось белым, только прогалины глазных впадин чернели неживым.
— Ты закончил войну, — снова прозвучал ровный голос.
Андрей покачал головой:
— Я ее еще даже не начинал.
Не было ни квартиры, ни подъезда.
Андрей стоял, прижавшись к стене. Все вернулось как было, только плащ-палатка намокла еще сильнее и висела на плечах, как свинцовая.
«Почему обязательно свинцовая? — думал он. — Что за банальные метафоры у вас, товарищ писатель? И небо у вас свинцовое, и пули свинцовые. Хотя про пули — это не метафора. Это я зря».
Он снова посмотрел на здание почтамта, вросшее в знакомый город, и наконец вспомнил, что сказал Черных: «Придумай, как мы победим. Как по Берлину пройдем, как на бункере распишемся».
«Дался, Вася, тебе этот бункер, — подумал Андрей. — Да и куда мне, выдумщику, такое придумать, не под силу такое одному — тут всем бы справиться. Но я все равно что-то придумаю. Капельку, кусочек, кирпичичек — может, и такая малость на что сгодится».
Вот смотри, Вася, в кармане у меня фонарик — трофейный немецкий, со стеклышками, разноцветными такими. И есть условный сигнал «свой-чужой» — пароль такой. И если там, в здании этом, наши, то и они мне просигналят.
Тебе продержаться там всего ничего, понимаешь?
Ну, а немцы если там? Ну, тогда дальше будем придумывать. Ну ладно, думать — знаю, что сержант это слово не любит.
Что, Вась? Нет у меня никакого фонарика, говоришь? Только у Смирнова? И у тебя есть? Так, ну… Ну, ты же мне свой дал. Да, и пароль я знаю. Как не давал? Вася, кто из нас выдумщик, ты или я? Ну вот, так-то лучше.
«Вот и все, — подумал Андрей. — Сюжет готов, можно работать».
Он вытер с лица воду, вытащил фонарик, перекладывая гранату в правый карман.
И двинулся вдоль кирпичной стены к почтамту. Дождь уже лил как из ведра, и чтобы те, кто был в здании, увидели сигнал, надо было подойти ближе.
Виктор Колюжняк. СОЛДАТСКАЯ ВЬЮГА