Все заметает солдатская вьюга из взмерзших капелек крови, крупинок махорки и пороховой пыли. Приправлена ветром перемен, с четким запахом спирта и дуновением надежды. Заволакивает поля сражений, закрывает глаза мертвым, хоронит их, унося с собою души, средь которых уже начались братания. Подхватывает последний вздох, доносит слова, слетевшие с губ, до родных и близких, чтобы знали. Чтобы помнили.
Лишь два человека, кутаясь в промокшую, пропахшую гарью одежду, ползут от мертвого к мертвому, собирая патроны. Один — почти старик — чуть подволакивает ногу и морщится каждый раз, когда неудачно задевает разбросанное оружие или упавшие тела. Другой — более молодой и сильный — беспрестанно оглядывается по сторонам. В глазах его застыл страх, а губы дрожат и шепчут бессвязно.
Оба ранены. Один — в тело, другой — в душу.
— Хватит, Михалыч. Хорош. Набрали больше, чем расстрелять успеем. Уходить надо, — молодой говорит тихо, голос его дрожит, а руки дергаются.
— Тебя бы расстрелять, — беззлобно ругается Михалыч. Задевает ногой о чью-то винтовку, чертыхается, замирает. — И куда уходить будем, Гришка?
— Назад. К своим.
— Те свои тебя положат как чужого. Ты ж дезертир.
— А ты сдать меня вздумал? — на миг в глазах Гришки появляется страх вперемешку со злостью. Рука неосознанно тянется к винтовке.
Михалыч ухмыляется и отворачивается:
— Сам себя сдашь. Нервный больно.
— Прорвемся.
— Ты б так при атаке думал.
— Да хватит уже! — молодой сам пугается своего вскрика. Вьюга разносит его далеко-далеко по округе, но лишь мертвые слышат.
— Ну, пойдем, Гришка, — Михалыч встает в полный рост и идет назад. Туда, где свои.
— Сдурел?! — вновь кричит молодой, но уже тише. — Совсем сдурел, старый? А ну, ляг! Ляг и ползи, говорю!
— Отвали, — отмахивается Михалыч. — Вьюга спрячет. Стрелять некому. Паникер.
Он уходит все дальше, и вот уже силуэт начинает расплываться и пропадать.
— Подожди! — Гришка вскакивает, спотыкается, падает, едва не напоровшись на торчащий из руки мертвого штык, и тут же, забыв об этом, бежит догонять Михалыча.
Бушует солдатская вьюга. Воспоминания покрываются ледяной коркой, страх вымораживается, отвага не горячит кровь. Лишь спокойствие и равнодушное оцепенение. Двое бредут среди мертвых, да и сами от них недалече. Михалыч, несмотря на боль в ноге, шагает быстрее своего спутника. Тот мысленно не здесь, а потому бредет еле-еле, и старшему приходится подстраиваться под его шаг, останавливаться, чтобы догнал.
— Я что, первый, кто струсил? — спрашивает Гришка внезапно. Голос глух, но чувствуется в нем затаенное несогласие.
— Не первый, — Михалыч не оборачивается. — Да и не последний. От этого легче, что ль?
— Нет, — говорит Гришка, хотя на самом деле да.
— Ну а что тогда?
— Я о матери вспомнил. Я у нее один остался.
— И что? Побежал искать?
Гришка молчит, насупившись. Затаил обиду и злобу, хотя чувствуется, как она волнами разбегается от него, теряясь среди вечной вьюги. Разбивается о скалу спокойствия Михалыча. А тот рассуждает дальше. Извлекает слова и складывает их в соответствии с мыслью.
— То не беда, что ты о матери вспомнил. Обычно дело — о родных вспоминать перед смертью. То беда, что ты ею трусость свою прикрываешь. Кабы была у тебя храбрость, то жизнь готов был бы отдать, лишь бы враг до матери не добрался. А ты бежать удумал. Смалодушничал. Слишком себя любишь, не привык за счастье драться. Один в семье был?
— Один, — отзывается Гришка.
— Вот то-то и оно.
— И что теперь, клеймить меня всю жизнь будут?
— Да кому ты нужен. Расстреляют, и все, — смеется Михалыч. — И матери твоей придет письмо не о том, что погиб героем, а что смалодушничал. Что, дескать, не воспитала она достойного сына отечества. — Он кашляет, останавливается, сплевывает и стоит с открытым ртом, вдыхая прогорклый морозный воздух. Снежинки залетают в рот и тают. Хочется пить.
— А у тебя семья есть, Михалыч?
— Да кто ж его знает.
— Это как?
— А так. Эвакуировали всех, а я на фронте. Писем никаких не доходило. Может, живы, а может, уже и того. — Вновь сплевывает и заканчивает жестко, с оттенком горечи: — Не важно сейчас это. Смирился я уже, что нет их. И все. Воевать легче. Похоронил заранее, и душа не болит. И не страшно. А коль закончится все хорошо, домой вернусь и живы они окажутся, то это ж еще больше счастья.
— Странный ты, Михалыч.
— Страннее видали. Глянь-ка, а то у меня зрение не очень, чего там вдалеке светит?