— Не знаю, — Гришка прищурился. — Свет какой-то.
— Ровный?
— Ровный.
— Значит, фонари. В ту сторону заворачивай.
— А вдруг фашисты?
— Тебе не все одно сейчас? Люди же.
— Какие люди? Звери.
— Не наговаривай. Звери токмо ради еды убивают. Пошли.
Метет в лицо солдатская вьюга. Застилает взгляд, закрывая проблеск света. Бьет в глаза ледяной крошкой, заставляя наклоняться вперед. Ничего нет, кроме нее, и кажется, что так целую вечность будет, пока не упадут Гришка и Михалыч. Да и когда упадут — все одно. Разве что никто этого не увидит.
А в какой-то момент, будто сдавшись, расступается, и вываливаются солдаты в спокойствие и тишину морозной ночи. Будто бы и не вьюга то вовсе, а лишь стена, отделяющая благополучие мира от безнадеги войны.
— Гляди, Михалыч, деревня.
— Сам вижу.
— Чудная только.
— Вот то-то и оно.
Дома выстроились аккуратными рядами. Поблескивают стекла. Повсюду чистота и уют, словно нет рядом войны, а Михалыч с Гришкой вывалились из совсем другого мира.
И тишина. И улицы пустынны. Лишь где-то вдали, спрятавшись в теплом хлеву, мычит корова.
— Не наша деревня, Гришка.
— Я городской.
— Да не. Совсем не наша.
Михалыч показывает пальцем на табличку с номером дома. Номер обычный. Две цифры — три и четыре. А название улицы вычерчено никак не кириллицей.
— Фашистcкая, — говорит Гришка.
— Откель знаешь?
— Немецкий учил.
— Грамотный, значит. Что написано?
— Яблочная улица.
— Понятно.
А Гришке непонятно. Он уже и позабыл о своем проступке в прошлом. Сейчас мысли его стукаются друг об друга и путаются, скатываясь в клубок. Только неясно, за какую потянуть, чтобы распутать.
— Откуда ж фашистская? Мы ж под Тулой были. Откуда там фашистская деревня?
— Не знаю. Да только вот она, — Михалыч хмурится. Щурится, вглядываясь в чужие буквы, а затем снимает с плеча винтовку. — Держись настороже.
Гришка, путаясь в ремне, торопливо вооружается и поглядывает по сторонам. Все тихо.
— Куда? — спрашивает шепотом Михалыча.
— Туда, — кажет тот пальцем. — Не слышишь, что ль?
Молодой напрягает слух и различает где-то вдали голос. Ровный, четкий, привыкший руководить и подчинять.
— А зачем нам туда? — Гришка сглатывает. — Еду найти — и дальше, к своим.
— К своим успеется, — Михалыч вновь кашляет и сплевывает на снег. Слюна буро-желтая, с комочками слизи. — А пока к чужим сходим.
Он поворачивается и идет, не оглядываясь на спутника. Тот поначалу крадется к дому, намереваясь разжиться чем-нибудь, а потом, тихо выругавшись, бросается за удаляющимся Михалычем. С ним спокойней.
Вьюга не ушла безвозвратно. Она где-то рядом воет, не способная проникнуть внутрь деревни. Но никто не слышит ее плача-угрозы. Все внимают человеку в черном.
Он стоит посреди площади, внутри квадрата таких же черных людей. Вокруг толпятся, судя по одежде и позам, жители деревни. Они внимательно слушают и, кажется, мысленно находятся не здесь, а там, куда их ведет человек в черном.
— О чем говорит? — спрашивает Михалыч.
Гришка морщит лоб, вслушивается в чужую речь, тщась различить смысл:
— О Солнце.
— Так ночь же.
— У них крест, свастика который, — это древний символ Солнца.
— Про свастику, что ль, рассказывает?
— Нет. Про то, что немцы — избранный богом народ и Солнце им принесет удачу.
— То-то я гляжу, они тогда с утра пораньше напали, — Михалыч сплевывает. Красноты, кажется, уже больше. — Только про это говорит?
— Нет, про то, что Солнце вскоре будет вечно светить.
Михалычу сейчас хорошо. Они сидят на лавке за углом дома и слушают человека в черном. Просто сидят и слушают. И даже нога не болит: удалось ее удачно пристроить.
— Говорит, взорвут Луну с помощью ракет, и она Солнце закрывать перестанет, — Гришка тревожно смотрит на Михалыча. Тот смотрит, запрокинув голову, в звездное небо.
— Вона как удумали. Слушай, Гришка, а ты случаем не шпион?
— Чего?!
— Не кричи. По-ихнему разумеешь, про свастику знаешь, вот и завел меня сюда.
— Да ты ж сам впереди шел, Михалыч.
— Но к своим-то ты меня звал али нет?
Гришка молчит, не зная, что сказать. С тем, что он трус и дезертир, худо-бедно свыкся, а вот что его еще и к шпионам причисляют — это уже другое дело. Это уж точно несправедливо.
— Я к тому, — продолжает Михалыч, — что ежели ты шпион, то давай сейчас пойдем, ты меня сдашь, в лагерь отправят, но так хоть выживу. А то ведь неизвестно, как иначе повернется.