Боль, боль во всем теле, словно порвана каждая жилка, каждая жизненная ниточка. В голове грохотало, а уши ничего не слышали. Сквозь приоткрытый глаз Ваня видел, как что-то приближается, а чуть всмотревшись, в этом светлом пятне разглядел человеческие черты. Женщина? Девушка?
«Санитарка, — сквозь взрывы понял он. — Кто же еще?»
Мокрые прикосновения к лицу, холод на лбу. Рот мягко приоткрыли, и Ваня почувствовал на языке ядреную хину. Выплюнуть? А никак! Полное ощущение беспомощности: ни рукой, ни ногой, сказать бы что, спросить — а из горла сип какой-то. Страшно, ничего не помнит, только шум в голове и красные пятна перед глазами.
Немцы пили воду на краю деревни у колодца и смеялись, переговариваясь на непонятном каркающем языке, у ног лежали кривые железные каски. Горячий воздух дрожал над квадратным панцирем самоходки с крестами на башне. В громкоговоритель объявили сбор, и, когда у крайней избы собрались все, кто остался в деревне, рыжий невысокий офицер в зелено-мышастой форме, коверкая слова, сделал объявление:
— Русский народ! — немец обвел притихших березовчан взглядом и коснулся пальцами козырька фуражки, поправляя. — Не надо нас бояться. Вам всем гарантирована жизнь, работа и безопасность. Я ваш бургомистр, я назначу старосту, который будет отвечать за это поселение. Желающий? Есть?
Рыжий снова оглядел всех. Он стоял на кузове грузовика, на земле перед ним замерла по стойке смирно шеренга автоматчиков, словно кладбищенские кресты — одинаково-разные, живые и не живые. Рядом под охраной еще двух немцев стоял дядя Миша Козлов, прежний глава.
— Также с сегодняшнего дня вводится комендантский час. Ходить по поселению можно только в светлое время, ходить в темное время запрещено. Отлучаться из поселения можно только с разрешения старосты. Идет война, и это делается для вашей безопасности! Вопросы?
У Федьки, обмирающего от страха, вопросов не было. Впрочем, ни у кого их не было.
Рыжий, или, как Федька уже к обеду узнал, гауптман Александер Вертман, весь день переписывал жителей, беседовал со взрослыми, а к вечеру назначил старостой Михаила Сучкова, дав ему в подмогу трех полицаев — братьев Бугаевых и башкира Талымова.
— Ну, Сучок теперь всех вздрючит, — пробурчал в хате вернувшийся с общего собрания Федькин дед.
С утра, выгрузив в бывший дом советов сейф, стол и стулья и повесив над рубленым крыльцом красное с черной свастикой в круге полотнище, Вертман уехал на своем красивом «хорьхе» на станцию за десять километров от Березовки, увезя с собой дядю Мишу и оставив для порядка на первое время два десятка автоматчиков — в помощь новой власти, старосте Сучку.
Потолок у избушки низкий, темный от времени, словно крышка гроба, в копоти и паутине. Головой Ваня вертеть не мог, только уцелевшим глазом. Непонятно, то ли горечная отрава подействовала, то ли молодость брала свое, но в голове прояснилось. Вспомнил, как окапывался в снегу, рыл тяжелую от мороза землю, как начался бой, а потом вдруг все перемешалось: земля-небо, явь-навь, прошлое-настоящее.
Мина залетела в окоп или пушечный снаряд сработал, но, похоже, отвоевался Ваня насовсем.
— Оживел? — мог бы вздрогнуть, обязательно вздрогнул бы.
Над Ваней склонилась старушка. Обыкновенная, седая, с выцветшими от прожитых лет глазами, она поменяла ему на голове мокрую тряпочку и вздохнула.
— Разбомбили вас, милок, как есть. Всех разом. — Старушка вздохнула. — Ты пока молчи, не старайся… Досталось тебе, милок. Так досталось, что лучше б вообще помер… Как остальные.
Лето пронеслось стремительно, наступила осень, и за простыми, привычными делами война словно опять отдалилась, перестала устрашать и тревожить до холода по спине. Поначалу, конечно, жутковато было даже в отхожее место ночью выходить, а потом попривыкли, и уж когда немцы на станцию обратно укатили на грузовике, так и совсем почти привычная жизнь пошла. Староста с полицаями в основном пьянствовали. Когда немецкая проверка приезжала, и ее пытались споить.
Напившись, Сучок бродил по деревне, задирался к мужикам и лапал девок.
— Я теперь тут власть, — поглаживая отросший под носом плевок усов, говорил он. — Мне все можно!
Деревенские, сдерживаясь, пропускали наглость мимо ушей, женщины старались по одной не ходить и вообще на глаза Мишке лишний раз не попадаться. Но в октябре, когда всю пшеницу убрали в амбары, староста допился до скотского.
Федька колол дрова, когда во двор забежал сосед Борька:
— Там деда твоего полицаи бьют!
Федька разом покрылся мурашками.
— На сушилке!