Я медленно потянула ленточку. Бант с тихим шелестом распался, и шелковая полоска змейкой скользнула на покрывало.
— Ну же! — соседка едва не пританцовывала от нетерпения.
Я приподняла крышку и… ахнула! В колыбели из белой шуршащей бумаги лежало… то самое платье, которое я видела на витрине в своё первое и, увы, единственное посещение Лаарны.
— Святой Фиделион! — раздался позади меня изумлённый голос Ронды.
Я осторожно вынула платье из коробки и принялась его разглядывать. Нежно-голубая ткань мерцала и переливалась, как самый нежный, самый драгоценный жемчуг. Глубокий лиф был украшен изящным узором из маленьких, прозрачных, похожих на слезинки, сверкающих камушков. А длинный расклешенный подол с серебряной оторочкой был расшит тончайшим кружевом и крошечными бусинками, поблёскивающими при каждом движении. Он казался каким-то нереальным, магическим, эфемерным…
— Невероятно, — выдохнула я. Осторожно положила платье на покрывало, потом еще раз пошарила в коробке. Мои пальцы нащупали маленький конверт.
И хоть я и знала, от кого был этот невероятный подарок, но всё равно мои руки дрожали, когда я распечатывала этот конверт.
На маленькой, прямоугольной карточке ровным, уверенным почерком с острыми уголками было выведено:
Моей королеве. С любовью.
Я вспыхнула, а сердце застучало в ритме престо. Быстро-быстро и радостно-радостно. Я каким-то внутренним чутьём поняла подтекст, вложенный в это короткое послание. Это было не только признание в любви, но и сообщение о… победе.
Мои пальцы интуитивно потянулись к кулону, который я не снимала даже ночью, и я порывисто сжала его…
Кулон на груди у Йена буквально вспыхнул, приятно опалив голую кожу.
Молодой человек едва заметно улыбнулся. Рука потянулась к камню и нежно погладила его.
Значит, она получила… И подарок, и послание.
Он устало откинулся на спинку своего кресла и закрыл глаза.
Через несколько дней они будут вместе. Уже на балу…
Глава 62
Бал! Как много в этом слове…
Странным свойством обладает человеческая психика: несмотря на смертельную опасность, на почти беспрестанную тревогу, она порой окружает себя прекрасным, сияющим, витым забором из мечтаний, грез, предвкушения чуда. И через эту волшебную стену не может пробиться никакое зло, никакая темень. Внутри этого сказочного мирка царят гармония и безмятежность, надежда и почти детское счастье…
Вот именно это и происходило сейчас со мной. Захвативший академию ажиотаж с подготовкой к зимнему балу заразил и меня. На переменах все только и делали, что обсуждали наряды и танцы, шушукались о том, кто с кем пойдёт, кто кого пригласит. Девушки выпрашивали дополнительные отгулы, чтобы посетить еще какой-то магазин или швейное ателье, и возвращались в академию под ночь, раскрасневшиеся от удовольствия и с ворохом картонок и кульков.
Последние два дня Ронда всё свободное время только и делала, что примеряла свои бальные платья. И ни одно из них не соответствовало ее высоким запросам. То лиф был слишком глубоким, то слишком «монашеским». То образ получался слишком ветреным, то слишком строгим. Везде находились досадливые изъяны…
Я со снисходительной улыбкой наблюдала за метаниями подруги, прекрасно понимая, что не платья тому виной, а… любовь. Стремление достичь совершенства, которого в реальности нет. И, когда у соседки в очередной раз случилась истерика по поводу того, что в каком-то там платье ее глаза становятся «бледными и пустыми», я не выдержала.
— Ронда, ты надеваешь ярко-бордовое, и точка! — я бесцеремонно сгребла разложенные по кровати платья в один воздушно-кружевной ворох и решительно запихнула его в шкаф. — Надевай, будем приводить его в порядок.
Странно, но такой безапелляционный приказ подействовал на Ронду отрезвляюще. Ее руки тут же перестали дрожать, взгляд прояснился.
— Точно? — она пристально посмотрела на меня. — Мне это действительно идёт? Не слишком ярко?
— Нет! — отрезала я, воюя с дверью шкафа, которая упорно не желала закрываться. Видимо, не привыкла к такому насилию — ворох был далеко не маленький. Но на то, чтобы аккуратно развешивать всю эту красоту, у меня уже не хватало нервов. Часы показывали половину третьего утра. — Сейчас поправим кружева, расправим лиф, и пусть оно отвисится за ночь… — Я насмешливо хмыкнула. — Вернее, за те пару часов, что от ночи остались.
— Ладно, — покорно согласилась Ронда. — А ему понра…
— Бодан будет в восторге! — перебила я ее, торопливо расправляя подол. — Давай уже. Я хочу спать!
Но, несмотря на вспыхивающее порой раздражение, все эти милые глупости и девчачьи трепыхания успешно отвлекали меня от тревожных мыслей, от постоянного чувства страха. За себя. За него. И всё чаще в моей голове кружились картинки сверкающего зала, шампанского и кружащихся в вихре вальса пар. И нас с Йеном…
И вот сейчас мы стояли перед зеркалом, разглядывая в его хрустальных недрах двух изумительных фей… Одна в эффектном, сочном, темно-бордовом, как густой гранатовый сок платье из плотного бархата. Другая — в переливчатом, с перламутровым отливом, шелковом облаке, словно усыпанном мерцающими звездами.
— Это на самом деле мы? — едва слышно прошептала подруга и на всякий случай потыкала пальцем в гладкое стекло. — Никакой магии?
Но стекло не пошло рябью, не затуманилось. Обе феи продолжали изумлённо пялиться на нас. А мы на них.
— Ладно! Хватит! — я расхохоталась. — Если нас сейчас кто-нибудь увидит, то определённо подумает, что мы рехнулись. Давай, поправляй причёску, и пошли! Слышишь отголоски музыки? Уже началось!
Ронда тоже рассмеялась и принялась деловито ощупывать замысловатую причёску, на которую ушло десятка два шпилек и целый пузырек магического фиксатора. Правда, результат можно было назвать настоящим шедевром — тут уж я постаралась.