По сравнению с орбитальным полетом Гагарина прыжок Шепарда на Бермудские острова, всего лишь с пятью минутами невесомости, был не очень большим достижением. Но это не имело значения. Полет преподносился как драма, первая драма поединка в истории Америки. Шепард был лишь неудачником, который забрался на верхушку американской ракеты – а наши ракеты всегда взрываются – и бросил вызов всемогущему советскому «Интегралу». А то, что весь ход полета транслировался по телевидению и трансляция началась за добрых два часа до запуска, лишь усиливало напряжение. А затем Эл прошел через все это. Он позволил им запалить свечу. Он не колебался. Не паниковал. Он держался отменно. Такой же великолепный сорвиголова, не хуже Линдберга, и даже лучше: Шепард сделал это ради всей страны. У это парня была… нужная вещь. Никто не произносил этих слов, но каждый ощущал исходящие от Эла лучи ауры – первобытной физической силы, безрассудной храбрости и мужской чести.
Даже Шорти Пауэрс стал знаменитым. «Голос "Меркурия"» – так его теперь называли, а еще – «восьмым астронавтом». Пауэрс был подполковником авиации, в прошлом пилотом-бомбардировщиком. На протяжении всего полета Шепарда он выходил в эфир из Центра управления полетом на Мысе: «Говорит Центр управления „Меркурия"» – после чего сообщал, как идут дела у астронавта, с бесстрастностью настоящего боевого пилота; людям это нравилось. После приводнения капсулы Шорти Пауэрс передавал, что Шепард все время повторяет: «А-о'кей». На самом деле это была выдумка Пауэрса: он знал, что инженеры НАСА говорят так во время испытаний радиоустройств, потому что звук «а» передается в эфир лучше, чем «о». Тем не менее это «а-о'кей» стало символом победы Шепарда над всеми помехами и символом хладнокровия астронавта, а на Шорти Пауэрса смотрели как на медиума, который осуществлял связь между обыкновенными людьми и звездными путешественниками – обладателями нужной вещи.
Резко возрос и статус Боба Гилрута. После целого года скорби и печали Гилрут наконец-то удостоился чести проехать в одном из лимузинов триумфального кортежа Шепарда по Вашингтону. Рядом с ним сидел Джеймс Уэбб, и они вместе глядели на тысячи улыбающихся, кричащих, машущих руками и щелкающих фотоаппаратами людей.
– Если бы ничего не получилось, – признался Уэбб, – тебе оторвали бы голову.
Теперь Гилрут, «Меркурий» и НАСА – все одновременно – стали символом американского технологического прогресса. (Наши парни больше ничего не портят, а наши ракеты не взрываются.)
Ну а что президент США? Разумеется, его отношение к НАСА изменилось. И Уэбб понимал почему. Три недели назад, после полета Гагарина, Кеннеди был страшно напуган. Он был убежден, что весь мир теперь судит о Соединенных Штатах и его правлении по космической гонке с Советами. Он бормотал:
– Эх, если бы кто-нибудь только сказал мне, как их догнать. Давайте найдем кого-нибудь – кого угодно… Сейчас нет ничего важнее.
Это «догнать» стало манией. Наконец Драйден объяснил президенту, что бесполезно пытаться догнать могущественный «Интеграл» в чем-либо связанном с орбитальными полетами. Оставалась единственная возможность – начать программу подготовки к запуску человека на Луну в течение ближайших десяти лет. Это потребует усилий, сопоставимых разве что с подготовкой проекта «Манхэттен» во время Второй мировой войны, и обойдется приблизительно в двадцать-сорок миллиардов долларов. Кеннеди эта цифра привела в ужас. Но меньше чем через неделю произошло позорное поражение на Кубе, и теперь его концепция «новой границы» выглядела скорее как отступление на всех фронтах. Успешный полет Шепарда стал первой новостью, которая порадовала Кеннеди с тех пор. Впервые он проявил некоторое доверие к НАСА. А горячий прием, оказанный общественностью Шепарду как безрассудному смельчаку, патриоту, бросившему вызов в небесах Советам, воодушевил президента.