Сначала тестирование показалось им довольно приятным делом. Кандидату вручали кислородную маску и скафандр, помещали его в барокамеру и уменьшали давление, имитируя высоту в шестьдесят пять тысяч футов. От этого все тело словно бы стягивалось ремнями и добровольцу приходилось усиленно выдыхать, чтобы втянуть в легкие свежий кислород. Особенно неприятно было то, что ему не говорили, сколько времени он проведет в установке. Каждого из кандидатов усаживали в небольшую, совершенно темную и звуконепроницаемую комнату без окон – камеру потери чувствительности – и запирали дверь, опять-таки не сказав, сколько времени он там проведет. Оказалось, три часа. Каждого из них заталкивали в огромный аппарат вроде миксера, в котором тело вибрировало с чудовищными амплитудами и бомбардировалось звуками мучительно высокой частоты. Каждого клали на корпус машины, которую прозвали «ящиком идиотов». Это было что-то вроде тренажера. Подавалось четырнадцать разновидностей сигналов, и кандидат должен был отреагировать на них, нажимая нужные кнопки или двигая переключатели. Но лампочки начинали вспыхивать так быстро, что ни один человек на свете не успел бы отреагировать. Наверное, это был тест не только на реакцию, но и на настойчивость или на способность справляться с отчаянием.
В общем, тесты были нормальными. А вот атмосфера вокруг них – не вполне нормальной. Психиатры устраивали в Райт-Паттерсоне настоящие шоу. На каждом шагу здесь попадались психиатры и психологи, которые делали кандидатам замечания и предлагали им разные мелкие тесты. Прежде чем поместить пациента в «миксер», какой-нибудь сотрудник в белом халате показывал ему листок бумаги, приколотый к планшету. На нем были нарисованы пронумерованные точки. Нужно было взять карандаш и соединить точки линиями таким образом, чтобы цифры составили определенные числа. Потом, когда вы выходили из машины, белый халат снова предлагал вам тот же самый тест – наверное, чтобы увидеть, повлияла ли физическая нагрузка на ваши арифметические способности. Но это еще далеко не все. Здесь находились люди, которые постоянно следили за кандидатом и делали пометки в маленьких перекидных блокнотах. При каждом жесте, каждом тике, подергивании мышцы, при каждой улыбке, удивленном или нахмуренном взгляде, всякий раз, когда вы почесывали нос, – всегда рядом оказывался какой-нибудь белый халат и что-то быстро записывал в блокнот.
Одним из самых настойчивых наблюдателей была доктор Глэдис Дж. Лоринг, психолог, как узнал Конрад из приколотого к ее халату бейджика. Глэдис Дж. Лоринг раздражала его особенно сильно. Всякий раз, оборачиваясь, летчик видел, как она молча смотрит на него с полным безразличием белых халатов, словно он лягушка, кролик, крыса, тушканчик, морская свинка или какое-нибудь другое лабораторное животное, и что-то яростно черкает в блокноте. Уже несколько дней подряд психолог наблюдала за ним, а они даже не познакомились. Однажды Конрад посмотрел ей прямо в глаза и сказал:
– Глэдис! Что вы там всё пишете?
Доктор Глэдис Дж. Лоринг взглянула на него, как на ленточного червя. И сделала в блокноте еще одну заметку о поведении этой особи.
«Летучим жокеям» всегда не нравилось, когда вершителями их судеб были врачи. А уж если психологи и психиатры ставят себя выше их – это уже совсем ни на что не похоже! Военные летчики, все до единого, считали психиатрию псевдонаукой и относились к психиатрам как к современной чокнутой разновидности капелланов. Но с этими сморчками можно было справиться. Достаточно лишь пустить в ход чары: зажечь нимб нужной вещи и задействовать какую-нибудь полезную ложь.
Во время собеседований, касающихся работы астронавта, как и в других ситуациях, психиатры сосредоточивались на опасностях этого занятия, на неожиданностях, потенциально повышенном риске, а потом оценивали реакцию кандидата. Опытные пилоты знали, что здесь требуется «запасная извилина». Нельзя говорить что-нибудь типа: «О, я люблю рисковать своей шкурой каждый день, потому что тогда чувствую свое превосходство над другими людьми». Психиатры всегда толковали такие высказывания как безрассудную любовь к опасности, как иррациональный импульс, связанный с позднефрейдистским понятием «смертельного желания». Правильный ответ, – а он за эту неделю прозвучал в Райт-Паттерсоне не раз – должен быть таким: «Ну, я не считаю «Меркурий» особенно рискованным предприятием, по крайней мере, по сравнению с обычной испытательской работой, которой я занимался в авиации (во флоте, в морской пехоте). Это проект высочайшего национального значения, поэтому я убежден, что к мерам предосторожности тут будут относиться гораздо серьезнее, чем когда испытывали F– 100F (F-102, F-104, F-4B)». Легкая улыбка, слегка выпученные глаза. Превосходно! Это показывало, что вы – здравомыслящий летчик-испытатель и относитесь к безопасности так же, как любой благоразумный профессионал. В то же время вы намекали, что изо дня в день рисковали своей жизнью, привыкли к этому и обладаете нужной вещью, так что полет на ракете станет для вас просто отдыхом. Так создавался эффект нимба. При откровенных намеках на собственную отчаянную храбрость психиатры смотрели на вас широко раскрытыми глазами, как маленькие мальчики.