Летом 1959 года дела с «Лайф» и другими изданиями шли просто превосходно. Американцы, казалось, получали огромнейшее удовольствие от того, что астронавты перевернули обычные представления о волшебстве с ног на голову. Все считали – и пресса всячески это подчеркивала, – что семь его астронавтов стали величайшими пилотами и самыми храбрыми людьми в Америке именно благодаря совокупности обстоятельств своего прошлого: маленьким родным городкам, протестантским ценностям, крепким семьям и простой жизни. Генри Льюс, основатель «Лайф» и босс из боссов, в отношениях с астронавтами не играл значительной роли – за исключением денежных вопросов, – но он все же пришел взглянуть на своих мальчиков. Льюс был ярым пресвитерианином, а астронавты казались самим воплощением пресвитерианства. Однако их никак нельзя было назвать «американским деревенским чудом». Моральный облик астронавта сформировал Джон Гленн на первой пресс-конференции. Остальные все время дипломатично помалкивали. Все – от Льюсов и Рестонов до прессы, этого вездесущего викторианского джентльмена, – видели в астронавтах семь кусков одного и того же пирога, фирменного пирога мамочки Джона Гленна, происходящего из здоровых деревень американской глубинки. Этот джентльмен думал что видит перед собой семерых Джонов Гленнов.
Из семерых героев его свет сиял ярче всех. А наименее заметным, очевидно, был Гордон Купер – худощавый на вид простодушный, по-домашнему милый парень. Он родился в Шоуни, в штате Оклахома. У него был настоящий оклахомский тягучий говор. Кроме того, Купер был самым молодым из семерых – ему исполнилось тридцать два года. Он никогда не участвовал в боях, да и в Эдвардсе не проявил себя выдающимся летчиком-испытателем. Скотт Карпентер, правда, поднялся по гигантскому зиккурату не выше Гордона Купера, но с сожалением говорил о своем относительном недостатке опыта в реактивных полетах. Купера же все это ничуть не расстраивало, что раздражало некоторых парней, особенно Гаса Гриссома и Дика Слейтона.
Гриссом и Слейтон стали близкими друзьями практически с первого же дня, как их отобрали в астронавты. Они были вылеплены из одного и того же теста. Слейтон вырос на ферме на западе Висконсина, неподалеку от городка Спарты и национального парка Элрой. Он был выше и крепче Гриссома, довольно симпатичный и достаточно умный, ему ведь пришлось побывать в тундре. Когда речь заходила о полетах, Слейтон не стеснялся в выражении чувств: он просто излучал уверенность, остроумие, обаяние и проницательность. Но в других ситуациях ему, как и Гриссому, не хватало терпения соблюдать приличные манеры и поддерживать пустой светский разговор; как и Гриссом, он начинал смотреть перед собой непроницаемым пустым взглядом, словно перед лицом его проплывала холодная северная протестантская туча первородного греха. Дик начал летать во Вторую мировую войну, когда военно-воздушные силы были еще частью армии. А в армии постоянно попадались люди, говорившие на армейском жаргоне – языке, в котором было около десятка существительных, пять глаголов и одно прилагательное (или это причастие?). В общем, сплошь и рядом можно было услышать, как разговаривают двое славных парней из Валдосты или Оилвилла:
«Я ему говорю: если попробуешь меня нае…ть, я дам тебе пинка в твою гребаную задницу».
«Ни хрена себе!»
«Так вот, меня нае…ли, и я дал ему пинка в гребаную задницу».
«Ну ты даешь!»
«А теперь они мне говорят, что кинут мою задницу в е… тюрьму! Знаешь что? Они меня все же нае…ли!»
«Хорошо сказано, Бобби».
Теперь, когда Дик внезапно стал знаменитостью, знавшие его люди приходили в ужас всякий раз, когда он оказывался возле микрофона. Они боялись, что во время телетрансляции Слейтон заговорит на армейском жаргоне и выжжет мозги половине населения США. По правде говоря, Дик действительно был резковат. Но в книге Гаса он был описан как превосходный парень. В Лэнгли они жили по соседству – через две двери, – оба ездили по выходным домой и обычно делали что-нибудь вместе: отправлялись на охоту или, одолжив на базе Т-33, совершали маршрутные полеты, сменяя друг друга за приборами. Порою они улетали в Калифорнию и возвращались обратно, за все время обменявшись от силы сорока фразами, но у обоих оставалось ощущение, что они вели оживленный и глубокий разговор.
Всего пару лет назад в Райт-Паттерсоне Гас и Гордо – так называли Гордона Купера – были закадычными друзьями, любившими полетать в выходные. Потом Гордо перевели в Эдвардс, где в то время служил Дик Слейтон. Теперь они втроем находились в одном корпусе – этом необычном новом корпусе астронавтов; и, когда по ночам слышался тягучий оклахомский говорок Купера, в них просыпалась ярость. Иногда, в субботу вечером, они все вместе заходили к кому-нибудь в гости, и Купер начинал рассказывать о каком-нибудь удивительном случае, который произошел, когда он испытывал F-106B или другой истребитель в Эдвардсе. И тогда кто-нибудь не выдерживал и говорил: «Я расскажу вам, что Гордо делал в Эдвардсе. Он занимался техникой». Причем слово «техника» произносилось так, будто Гордон был интендантом, тамбурмажором или капелланом.