Что касается жен, то они рассуждали так же, как и все офицерские жены. Главным было не сказать и не сделать чего-нибудь такого, что могло испортить мнение о твоем муже. Но с «Лайф» не нужно было особенно беспокоиться на этот счет. Если Бетти или кому-нибудь еще случалось сказать в интервью что-то лишнее, они всегда могли взять свои слова обратно, прежде чем те появятся в печати. Время шло, и журналисты уже отчаялись вставить что-нибудь «личное» в свои статьи.
Мардж, жена Дика Слейтона, развелась со своим первым мужем; факт примечательный, но его нельзя было поместить на страницы «Лайф». «Разведенная жена астронавта» – сейчас это было просто немыслимое сочетание слов. Когда начался отбор астронавтов, Труди, жена Гордона Купера, жила отдельно от мужа в Сан-Диего. Журналисты «Лайф» могли знать об этом, а могли и не знать. Это был спорный вопрос, но в любом случае накануне битвы в небесах с русскими в журнале и речи не могло идти о непрочных браках астронавтов. Исключительные права на «личные истории» астронавтов и их семей, купленные журналом, не затрагивали таких опасных моментов.
И все же это самое «личное» не могло исчезнуть по взмаху волшебной палочки. Посмотрите, что они сделали с женой Джона Гленна, Энни. Энни была симпатичной и очень умной женщиной, но она страдала так называемым «легким заиканием» или «неуверенностью в речи». На самом-то деле она заикалась будь здоров: перед каждым слогом ей приходилось делать новый вдох. Энни относилась к этому с юмором и всегда могла сказать то, что хотела. Заикание действительно считалось недостатком – всюду, но не в журнале «Лайф». Здесь и речи не могло быть об ужасном заикании на «домашнем фронте».
Что же до Бетти, то ее вывели как умную, четко выражающую свои мысли и весьма компетентную Почтенную Миссис Астронавт. Большего она и не желала. Журналисты всегда могли умолчать о сыпи на лице или прыщах, если хотели заслужить место возле ангелов в отретушированном раю.
Глава седьмая
На мысе Канаверал
Мыс Канаверал находится во Флориде. Однако не все во Флориде одинаково прекрасно. Помните старую почтовую открытку? На ней были изображены две скалящиеся собаки возле фонарного столба, каждая задрала заднюю лапу, а надпись гласила: «Отличное место… между нами говоря». Нет, мыс Канаверал был далеко не Майами-Бич, не Палм-Бич и даже не Кей-Вест. Мыс Канаверал был Какао-Бич. Так назывался расположенный здесь курортный городок. Какао-Бич служил курортом для всего того племени любителей низкой арендной платы, которое не могло позволить себе отдыхать южнее. Какао-Бич являл собою само воплощение Низкой арендной платы. Здешние домики для отдыха выглядели как небольшие коробчонки с крылечками; автомобили «де сото» 1952 года выпуска с жалюзи на заднем стекле ржавели на просоленном воздухе возле бака с антисептическим раствором.
Да и пляж в Какао-Бич был дешевым. Во время прилива он составлял в ширину примерно триста футов и был жестким, как кирпич. Настолько жестким, что молодежь послевоенной Флориды, ездившая на автогонки в Дайтону-Бич в мечтах о гоночной славе, отправлялась в Какао-Бич и устраивала там свои собственные гонки по этому утрамбованному песку. А несчастные сукины дети, решившие тут отдохнуть, собирали в охапку детей и шотландские пледы и пускались наутек. По ночам из песка и травы пальметто вылезали какие-то доисторические блохи или термиты – трудно сказать точно, потому что никто никогда их не видел, – и кусали вас за лодыжки даже больнее, чем норка. В Какао-Бич не было таких вещей, как первоклассное обслуживание или красные ковры. Ковер, если бы кто-нибудь и рискнул его расстелить, тут же сожрали бы невидимые клопы, как их называли, – даже раньше, чем вы успели бы лечь на эту выжженную солнцем землю.