Я, переведя потрясённый взор с расчленённого страшным ударом Погонщика нечисти на кошмарную тварь, нависающую надо мной, громко взревел и прыгнул вперёд. Грифон, вторя за мной, разразился пронзительным клекотом. Обжигающий огонь раскалённой лавой пронёсся по моим венам. На некоторое время я ускорился так, что за моми движениями невозможно было уследить.
Я выбросил правую, сжатую в бронированный кулак, руку. Пробил чешуйчатую грудь Рух совсем рядом с лезвием косы, точно угодив в район сердца. Стальной кулак прорвал кожу, плоть, проломил ребра, и я по локоть погрузил железную руку в тело задохнувшейся от невыносимой боли вытаращившей на меня глаза демонической твари.
Растопырив пятерню, я, повинуясь какому-то наитию, нашарил нечто мерзкое, огромное, раздутое и пульсирующее. Сердце ведьмы. И изо всех сил сжал, чувствуя, как отвратительная плоть затрещала, сминаясь в моих железных пальцах.
Рев ведьмы, наверно, был слышим и в Лютограде. Не давая ей ни секунды, я со всей силы рванул руку на себя, вырывая из страшной раны трепыхающееся, ещё живое сердце. И тут же стиснул его в кулаке, превращая в смердящую чёрную кровавую кашицу. Алые глаза Рух закатились, будто у неё моментально сели батарейки. Огромная тварь, закачавшись на пятках, безвольным кулем рухнула на землю. Из разверстой раны и оскалившейся в гримасе боли пасти хлестала черная дымящаяся кровь.
По туловищу Рух побежали судороги и она начала меняться, возвращаясь к облику худощавой черноволосой женщины средних лет. Голая и измождённая, покрытая синяками, с застрявшим в спине лезвием косы и разорванной грудной клеткой, она ничем не напоминала могущественную Ведьму, способную одним щелчком пальцев сбить с неба дирижабль.
Я проковылял к своему мечу, вытащил его из тела мёртвого хагера, вернулся к поверженной Ведьме и под одобрительное урчание Грифона коротким взмахом отделил ее голову от туловища. Так надёжней будет.
А потом я направился к спасшему меня хагеру. И опустился на колени возле верхней половины его разорванного пополам тела. Странно и жутко, но Ак-Йос был еще жив!
И вдруг он вскинул затянутую в кольчужную перчатку руку и крепко схватил меня за предплечье. Я даже не дёрнулся. Мрачно и настороженно, обуреваемый хаотичными чувствами, я смотрел на это создание, в очередной раз спасшее мне жизнь.
Хагер, силясь приподняться, судорожным движением руки решительно сорвал с головы низко натянутый глухой капюшон и тихо прохрипел:
— Ну привет, Алексей… Давно не виделись. А ты далеко зашёл, мой старый друг…
Я поражённо уставился в его лицо, не веря своим глазам!
Глава 23
Его голова была несколько больше обычной человеческой, лысая, покрытая пергаментно-желтоватой кожей. Неестественно удлинённая, перевитая вздувшимися сухожилиями и венами шея. Искажённое в гримасе судорожной боли лицо. Покрывшееся частыми каплями пота, странно смотревшееся на излишне крупном черепе. Лицо преждевременно постаревшего человека, морщинистое, измождённое, с запавшими, усеянными багровыми прожилками тёмными глазами.
Но это лицо я бы узнал из тысячи. Оно преследовало меня несколько ночей подряд в кошмарах. Давно. Когда я, после сдачи экзамена и падения с «Циклопа», возвращался своим ходом в Столицу.
У умирающего хагера был лицо моего однокурсника и друга по Академии Часовых Павла Сойки. И в последний раз я его видел, когда проступившая в стене разрушенной церквушки кошмарная зубастая пасть затягивала его в свою ненасытную бездонную утробу.
На миг у меня потемнело в глазах. Должно быть, на лице отразилось такое изумление, что вместе с кровавой пеной с бледных, истончившихся губ Сойки сорвался понимающий смешок. Все еще пытаясь схватить мою руку, он надтреснутым голосом произнёс:
— Не думай, Лёшка… Ты не привидение видишь. Это и вправду я… Я жив. Если это можно назвать жизнью. Но я дышу. Пока. Хотя… Лучше бы меня тогда разорвали на куски Ведьмины гончии, право слово!..
Не замечая ничего вокруг, я порывисто наклонился к Сойке и, прикрывая глаза, прошептал:
— Павел, ты не представляешь, как мне жаль… Я не смог тебя спасти. Не вытащил!
— И никто бы не смог, — откашлявшись, сплюнул кровавый сгусток Сойка. — Если ты думаешь, что я в чем-то виню тебя, то ты ещё больший идиот, чем казался тогда… В тот день… Но много позже, будучи наслышанным о твоих подвигах, я понял, что ты изменился. И даже сейчас вижу, что от моего прежнего друга мало что осталось…
Крепко сжав железной рукой бывшего Часового за плечо и помогая ему чуть приподняться, я горько сказал: