Только мы вышли на посадочный курс, как сержант в передней кабине перевёл рычаг газа назад. Двигатель как будто чихнул и тут же начал слегка булькать. Звуки совсем неожиданные для меня.
И тут же наступила тишина, в которой отчётливо начали издавать звуки расчалки — стальные тросы, натянутые между крыльями биплана.
— Снижаемся, — услышал я голос лётчика.
Он слегка отклонил ручку управления от себя, переводя тем самым У-2 в планирование. Скорость была в районе 70–75 км/ч.
Ещё немного и мы начали подходить к земле. На высоте метра 3–4 от земли командир нашего экипажа начал выравнивать самолёт. Мы неслись навстречу земле, а трава превратилась в серую ленту.
Тут сержант плавно потянул ручку управления на себя, поворачивая голову немного влево. У-2 задрал нос и перешёл в горизонтальный полёт на высоте полуметра над землёй.
Мотор М-11 уже работал на холостых. У меня появилось чувство, что самолёт буквально завис над землёй.
Скорость подошла к отметке около 50–55 км/ч. Видно, что самолёт потерял летучесть. А ручка управления уже полностью взята «на пупок».
Касание, и У-2 сделал «козла», подпрыгнув на стойках шасси. Ощущения были не из приятных.
Именно в этот момент начало трясти сильнее всего. Тормоза на У-2 ведь нет. На себе я ощутил каждую кочку, кротовую норку и ямку на пробеге. Всё передавалось на сиденье и мой позвоночник.
— Ох, ёптить! — проговорил я сквозь зубы.
Амортизации, что у стоек шасси, что у хвостового костыля У-2 не было никакой.
Наконец, биплан развернулся, винт перестал вращаться и остановился.
— Прибыли, товарищ лейтенант! Выгружаемся, — бодро сказал лётчик из передней кабины, стягивая с головы шлемофон.
— Легко сказать. Спасибо за… доставку, — похлопал я его по плечу.
Следом я отстегнул привязные ремни и начал вставать. Из задней кабины У-2 выбираться нужно, опираясь на борта и перекидывая ногу на усиленную корневую часть нижнего крыла.
Я подтянулся на руках, перелез через борт и начал сползать по полотну крыла на траву.
Следом и сержант спрыгнул на землю и удивлённо посмотрел по сторонам.
— Два дня назад самолётов побольше было, — сказал он.
Я тоже заметил, что количество ЛаГГ-3 и Яков уменьшилось. Там, где ещё два дня назад стояли самолёты, сейчас пустота. Только маскировочные сети аккуратно сложены рядом с деревьями, а техники уже не по одному готовили самолёты и вооружение.
Ещё раз поблагодарив за доставку, я попрощался с сержантом и не спеша пошёл в направлении нашей стоянки. Подмышкой держал планшет и шлемофон с перчатками.
Надо было доложить Резникову о прибытии.
Возле самолёта с тридцать первым номером на фюзеляже, стоял на самодельной деревянной стремянке мой механик старшина Степан Акимович Донских. Похоже, что его отрядили в помощь механику этого самолёта, либо неисправность такая, что без Акимовича не разобраться.
А самолёт, между прочим, был моего комэска Коровина. Вид у этого ЛаГГа был изрядно потрёпанный. Перкалевая обшивка на консоли крыла была покрыта свежими заплатками, а краска на бортах облупилась от гари. На капоте виднелось попадание от крупного калибра. Чудо, что не был пробит маслобак.
— Досталось Василию Ивановичу, — услышал я, как говорит моторист, стоя рядом с повреждённой лопастью винта.
— Вчерась еле дотянул, весь хвост в решето. И ты почему за его мотором не смотрел? Перегревался, тягу не выдавал нормальную, — вздохнул Акимович, орудуя ключом под капотом.
Я подошёл ближе и увидел, что капоты в носовой части были сняты. Акимович в своём комбинезоне, сосредоточенно выкручивал свечи зажигания.
На них постоянно появлялся густой нагар. Так что мотористам и механикам приходилось его чистить стальной щёткой. И делали они это чуть ли не после каждого вылета, иначе мотор начинал чихать и терять обороты при манёврах.
Я подошёл поближе, стараясь сильно не шуметь.
— Не заработался, Акимович? — улыбнулся я.
Мой механик повернулся и чуть не выронил гаечный ключ. Глаза под густыми седыми бровями округлились.
— Батюшки-светы! Командир? Андрюшка! — выдохнул он и проворно спрыгнул со стремянки, совсем не по своему возрасту.
Он подошёл ко мне, на ходу вытирая огромные кулаки ветошью, и одним движением обнял меня. Я непроизвольно охнул и скривился. Но было приятно осознавать, что человек по мне скучал.
— Ты уж не серчай, что не по уставу, — сказал Акимович, закончив с объятиями.
— Да ладно. Я тоже соскучился. Хотя всего-то два дня прошло, а как будто и больше. Как тут обстановка?
Степан Акимович выдохнул и поставил руки в боки. Я пожал руку мотористу и поздоровался с ещё несколькими людьми, которые подошли к самолёту и захотели узнать, где я был.