Суета была запредельная. Техники быстро подвешивали на самолёты звена Резникова РС-82. С вечера такая задача не ставилась, так что механики и вооруженцы работали крайне напряжённо.
На плотный завтрак времени не оставалось, поэтому успели только «закинуть» по бутерброду и выпить чай.
— Батя со своей группой и Малышев восьмеркой Илов идут к цели на бреющем. Мы идём… на… 2000. Четвёркой и смотрим… по сторонам, — объяснял Коровин нашу задачу, когда мы шли к самолётам.
Параллельно с этим Василий Иванович быстро жевал свой бутерброд и показывал на карте в планшете, как мы будем пересекать линию фронта.
— На обратном пути спускаемся ниже. Прикрываем «горбатых» уже вместе с первым звеном, которое командир ведёт, — продолжил уточнять нам задачу Коровин.
Его ведомый в звании сержанта пил на ходу чай, а Булкин грыз огурец и морковку.
— Ты где его взял? — спросил у Славы его коллега.
— Да… там… ну ты понял, — махнул Булкин в сторону столовой.
— Нет, не понял…
— Сюда смотрим, — прервал его комэск, ведя пальцем по карте.
В этот момент, пока Коровин прожёвывал бутерброд, я повернулся в сторону навеса, под которым мы и питались обычно. Там рядом с входом стояла девушка в белом фартуке и с колпаком на голове. Круглолицая, но достаточно милая.
Булкин на секунду повернулся в её сторону, и она ему махнула, а затем прикрыла рот рукой. Понятно, теперь откуда у Славы такой правильный рацион питания.
— Задача, я думаю, всем понятна. Ну и вот ещё что. Сами понимаете, что ПВО вокруг этого объекта мощное. Просто так ударной группе не прорваться. Поэтому мы выйдем на цель раньше них, — объяснил Коровин.
Я молча кивнул, а ведомые слегка опустили головы.
— Чего носы повесили? Живы будем не помрём. Никто нас ещё не убил и не убьёт. Главное — манёвры. Постоянное изменение направления. Лететь по прямой не больше 10 секунд. Это ясно? — спросил комэск.
— Да, — хором ответили все.
— Тогда по самолётам!
Мой истребитель с бортовым номером 88 сгорел в поле. Так что теперь мне предстояло сесть на другой ЛаГГ-3. Придя на стоянку, я не нашёл Акимовича и свой самолёт на этот вылет.
— Николаич! — услышал я голос старшины.
Он стоял у самого края стоянки и махал мне.
— О! Мой самолёт рядом с вашим, — сказал мне Слава, заканчивая поедание овощей.
— Давай ещё раз обговорим порядок работы. Что ты уяснил? — спросил я у Булкина.
— Держусь за вами. Строй не разрываю. На мессеры не бросаюсь, а в основном даю заградительную стрельбу. Вроде всё, — ответил мой ведомый, когда мы подошли к самолётам.
— Разве? А самое главное? — спросил я.
— Эм… выполнять команды.
— Да, именно. Связь у нас не самая лучшая, но механики сделали, что смогли. Немного улучшили её кустарными методами, — ответил я, вспоминая, что Акимович и его коллеги сделали свои «доработки», как и обещали.
В моём вылете на разведку связь с Ведерниковым работала хорошо. Надеюсь и в этот раз связь не подведёт.
— Доброе утро, Акимыч, — поздоровался я со своим механиком.
Старшина выглядел уставшим, но всё таким же суровым добряком.
— Усё готово. Самолёт трошки побили немцы, но я всё заштопал, — сказал Донских, когда я обходил ЛаГГ.
У него было несколько заделанных пробоин, а краска на его бортовом номере 32 частично слезла.
— Сойдёт. Давай экипироваться, — сказал я, отдавая свою синюю пилотку Акимовичу.
Старшина накинул на меня парашют. 10-ти килограммовый мешок слегка ударил по ногам.
— Как «орёл»? Готов? — спросил Акимович, намекая на Булкина.
Слава в это время стоял у своего самолёта с уже надетым парашютом и смотрел в сторону столовой. Повинуясь своим инстинктам, вновь начал ковыряться в носу. Я помнил, что это у него нервное.
— У него уже не первый вылет. И со мной летал.
— Любо на него будет посмотреть, — сказал Акимович, застегнув одну из лямок.
В этот момент Слава пошёл ещё дальше. Он вытащил палец и… понёс его в рот.
— Булкин, палец! — громко сказал я.
Тут же Слава убрал его и вытер об штанину.
— И всё равно дюже боится, да?
— Не боятся только дураки и балаболы, Акимыч. Поскакали, — ответил я, и стукнулся кулаками со старшиной.
Я подошёл к левой консоли, поставил ногу на усиленную накладку в корневой части и быстро поднялся наверх. Через минуту я уже сидел в кабине и ощущал запахи бензина, масла и клея.
На крыле блестели крупные капли после дождя. Циферблаты слабо светились фосфором в предрассветных сумерках.
Я слышал каждый звук утреннего аэродрома. Как в лесу перекликаются птицы, как с лопастей винта тяжело падают капли воды на траву. Даже тяжёлое дыхание Акимовича, стоящего рядом с самолётом, прекрасно дополняло эту утреннюю безмятежность.