Это теперь моя война! Книга 5. Битва за Москву
Глава 1
Махров Алексей Михайлович
Это моя война! Книга 5. Битва за Москву
Глава 1
29 ноября 1941 года
Утро
Луч света бил в госпитальную палату. Он не грел, а лишь подсвечивал пылинки, лениво танцующие в стерильном воздухе. Я стоял у окна, прислонившись лбом к холодному стеклу, и глядел на заиндевевшие ветки старого клена во дворе госпиталя и на серое, низкое небо, с которого сыпалась снежная крупа. Конец ноября в Москве — это уже, практически зима.
Из газет я знал, что фронт стабилизировался по Днепру. Киев и Смоленск до сих пор держались. Это был уже не тот 1941 год, который я помнил по учебникам истории. Реальность довольно сильно изменилась. Немцы были остановлены, но, к сожалению, не разбиты. Мы лишь выиграли время. Купленное, в том числе, и кровью Хосеба Алькорты, бойца нашей диверсионной группы. Разгром танковой армии Клейста был всего лишь локальным успехом, искрой в кромешной тьме. Угроза вражеского наступления на центральном направлении витала в воздухе, как запах озона перед бурей. Тревога, словно холодный и тяжелый камень, лежала на душе.
Дверь скрипнула, и в палату вошла Анна Петровна. За прошедшие два месяца ее лицо, испещренное морщинами, стало для меня почти родным.
— Ну, вот тебя и выписывают, сынок, — сказала она, положив на уже заправленную кровать стопку одежды. — Держи форму. Не новая, но чистенькая. А я для тебя еще и гимнастёрку с шароварами погладила, чтобы ты красивым был.
Я смотрел эту простую русскую женщину, моего ангела–хранителя. Кормившую меня бульоном с ложечки, менявшую «утку», обтиравшую губкой мое исхудавшее тело, когда я лежал пластом. Она была для меня олицетворением человечности, что оставалась даже в аду. Помнится, седьмого ноября, ее глаза сияли гордостью, когда она, присев на краешек кровати, шепотом, словно доверяя великую тайну, рассказывала мне о параде на Красной площади.
— Спасибо вам, тетя Нюра. За все, — от души поблагодарил я. В горле стоял ком.
— Да что ты, родной… — она смущенно отвела взгляд, поправила безупречно белый, несмотря на все тяготы, платочек на голове. — Главное — береги себя там. Чтоб ко мне обратно не попал. Выздоравливайте все и возвращайтесь к своим матерям. Живыми.
В ее глазах блеснули слезы и, чтобы скрыть их, тетя Нюра быстро вышла, оставив меня наедине с военной формой, пахнущей дегтярным мылом.
Солдатская гимнастерка защитного цвета с «голыми» петлицами, шаровары с растянутыми «коленками», поношенная шинель из колючего сукна, кирзовые сапоги, с аккуратно наложенными заплатами на голенищах. Одевался я медленно, каждое движение отдавалось глухой болью в правом боку, где остался большой багровый рубец. Грубая ткань гимнастерки показалась неожиданно приятной. Шинель легла на плечи непривычной тяжестью. Растоптанные сапоги неожиданно сели, как влитые.
Бросив взгляд на опустевшую палату, на выщербленный паркет и высокий потолок с лепниной, я внезапно отчетливо вспомнил всех своих «гостей».
Несколько раз приходил Аркадий Петрович Гайдар. Он вваливался в палату, как порыв свежего ветра, пахнущего махоркой и пылью фронтовых дорог. В его глазах всегда плясали веселые искорки.
— Лежишь, значит, нежишься, а я по тебе соскучился! — гремел его хриплый голос.
Гайдар садился на табурет, привычным жестом доставал коробку папирос «Казбек», вспоминал, где находится, и с сожалением убирал ее обратно в карман гимнастерки. Он приносил свежие, пахнущие типографской краской, номера «Комсомольской правды». Его очерки были живыми, дышащими правдой, но из–за требований военной цензуры абсолютно обезличенными. Он писал о «группе бойцов под командованием товарища В.», о подвиге «отважного сержанта А.», о «юном разведчике Г. проявившем чудеса хладнокровия и отваги». Он мастерски создавал образы, не раскрывая имен.
— Я про все ваши дела расскажу, Игорь! Народ должен знать, какие у нас герои воюют! — с воодушевлением говорил Аркадий Петрович. — Увы, пока без указания фамилий и точных мест. Но после войны мы обязательно всё это перескажем, уже со всеми подробностями.
Как–то раз он сообщил важную новость.
— Старшина Пасько поступил на ускоренные командирские курсы в Горьком. Его не только я рекомендовал, но еще и бригкомиссар Попель. Я узнавал позднее у преподавателей на курсах — сказали, что голова у него светлая и все знания он на лету схватывает.
Я хихикнул, представив себе седого ветерана за одной партой с юными будущими лейтенантами. Но мысль о том, что Игнат Михайлович, с его огромным военным опытом и недюжинной храбростью, станет настоящим командиром Красной Армии, согрела душу.