Голубые глаза фельдфебеля бегали от меня к Валуеву и обратно, пытаясь понять логику в нашем сюрреалистическом шествии. Потом его взгляд стал жестче. На скулах вспухли желваки. Правая рука, до этого лежавшая на крышке ствольной коробки автомата, сдвинулась — пальцы схватили рукоятку затвора и вывели ее из предохранительного паза. Раздался металлический щелчок. Заметив это движение, я, даже не сбившись с шага, негромко, но очень отчетливо принялся нести настоящий «словесный понос».
— Господин фельдфебель, тысячу извинений, мы абсолютно не хотели мешать работе охраны столь важных персон, честное слово. Мы просто застряли здесь из–за дурацкой поломки машины, а мой водитель, — я кивнул на Петю, — этот здоровяк, вечно всё путает и теряет, он, наверное, даже не понял, что этаж закрыт, мы просто отдыхали в своей комнате, после вчерашней поездки по этому ужасному городу. Нас же обстреливали, представьте себе…
При этом я плавно размахивал перед собой зольдбухом, словно каким–то оправдательным документом. Валуев, подхватил мою игру, начав бурчать своим грубоватым басом с отчетливым швабским акцентом:
— Да, господин фельдфебель, машина — настоящее дерьмо! Эта «Шкода» только с виду крепкая, а на деле — одно барахло! А механики в гараже комендатуры… Тыловики! — Петр с презрительной гримасой махнул рукой, — сплошные бездельники и пьяницы, даже свечу заменить не могут! Я им говорю — проверьте бензонасос, а они мне — это карбюратор! Тупицы, одним словом!
Болтовня сделала свое дело — мы спокойно миновали автоматчика и вплотную подошли к фельдфебелю. Я видел каждую пору на его бледной коже, крошечную каплю пота на виске, округлившиеся от несомого нами откровенного бреда голубые глаза. Он явно ожидал чего–то другого — резких движений, выхватывания оружия — но не этого тупого брюзжания о поломках и тупых тыловиках.
— Вот, вот, посмотрите сами, все документы в порядке, — сказал я, настойчиво пихая ему в руки зольдбух.
Он машинально взял удостоверение, убрав ладонь с рукоятки автомата. Глаза опустились, вчитываясь в содержимое. Этого мгновения мне хватило — левая рука, до этого висевшая плетью, рванулась с места с такой скоростью, что хрустнул плечевой сустав. Ребро ладони врезалось ему прямо в основание горла, чуть ниже кадыка. Всё по заветам Гурама Петровича.
Прозвучал влажный хруст, похожий на звук ломаемой сырой ветки. Глаза фельдфебеля, еще секунду назад выражавшие недоумение, наполнились шоком от дикой боли. Из его открытого рта вырвался короткий приглушенный хрип. Он выронил мой зольдбух, схватился за горло, и начал медленно, как мешок с дерьмом, оседать на пол.
Мгновением позже, буквально в том же такте, Валуев сделал полшага назад и, развернувшись всем своим мощным корпусом, нанес удар идущему за нами охраннику — аналогичным способом — ребром ладони. Нас с Петей явно тренировали одни и те же инструкторы. Удар пришелся прямо в яремную впадину. Звук был тихим и чавкающим, будто лопнул пузырь. Немец захрипел, и рухнул навзничь, звонко ударившись каской об пол.
Тут же, не глядя на результат, Петя схватил меня за воротник шинели железной рукой, и с силой, против которой я не смог устоять, вжал меня в угол торцевой стены, а потом навалился сверху, прикрывая своим массивным телом.
Мир вокруг вспыхнул всеми оттенками красного.
Мощнейший поток сбил меня с ног, словно невидимый железнодорожный состав. Я не почувствовал боли — только всепоглощающее давление, сминающее кости и плоть. И лишь следом за этой волной пришел звук — чудовищный рёв, который за один миг заполнил собой окружающую реальность. Из головы выбило все мысли, кроме желания сделать хотя бы один глоток воздуха — густая, как кисель, едкая пыль забила нос, рот, легкие.
Я очнулся через несколько секунд, лежа на полу, прижатый телом Валуева. Попытался сделать вдох, но не вышло — горло сжалось, тело сотряс судорожный кашель — всё вокруг было заполнено непроницаемой серой взвесью — «миксом» мельчайших частиц известки, штукатурки, битого кирпича. Я давился этим жутким «коктейлем», проталкивая в легкие, из глаз лились слезы.
От удушья меня спас сильнейший сквозняк — густое непроглядное облако уносило в разбитое окно над головой. Мир вокруг начал проступать через мглу, как изображение на фотобумаге в проявителе.
Тело Петра, навалившееся на меня, обмякло и стало нестерпимо тяжелым. Паника, острая и липкая, кольнула под сердце — неужели мой товарищ погиб? Я уперся руками в его плечи, пытаясь сдвинуть с себя эту гору. Но тут гора пошевелилась сама. Валуев начал медленно, с видимым усилием, подниматься. Он встал на колени, опираясь обеими руками в стену, потом поднялся на ноги, покачнулся, но выпрямился. Его шинель была покрыта толстым бело–серым слоем пыли, на спине темнели несколько рваных дыр. Петя повернул ко мне лицо — оно тоже было серым, и из носа тонкой струйкой текла кровь, оставляя на этой жуткой «маске» два ярко–алых штриха.