Валуев что–то сказал. Его губы двинулись, но я не услышал ни звука. В ушах стоял непрерывный, высокочастотный звон, словно в них вставили баззеры аварийной сигнализации. Я воспринимал окружающую реальность как немое черно–белое кино. Я видел, как Петр снова открывает рот, как напрягаются мышцы на его шее, но вновь ничего не услышал. Поняв, что я его не понимаю, Валуев раздраженно ткнул пальцем вниз, к своим ногам, и сделал неуверенный шаг в сторону.
Я перевернулся и встал на карачки, тупо глядя перед собой. И лишь спустя какое–то время понял, что до меня пытался донести старший товарищ: вооружайся! Рядом, в неестественной позе, с вывернутой под прямым углом шеей, скрючилось тело фельдфебеля, на груди которого лежал «МП–40».
Я наклонился и сдернул с трупа ремень автомата. Вес холодного металла в руках был странно успокаивающим. Пальцы сами нашли пистолетную рукоятку, привычно легли на ее шершавую поверхность. И тут же, машинально, я резким движением передернул затвор, припомнив, что немцы даже в условиях боевого охранения не держали патрон в патроннике.
Опираясь на автомат как на костыль, я с трудом поднялся. Ноги дрожали, будто после многокилометрового марш–броска. Сильно подташнивало — явный симптом контузии. Прислонившись к стене, я окинул взглядом коридор.
То, что я увидел, заставило забыть о глухоте и тошноте — середины коридора просто не существовало. Там, где минуту назад были стены и потолок, зияла пустота. Целая секция здания, шириной метров в восемь–десять, была вырвана с корнем. Края пролома представляли собой жуткую мешанину торчащих, как кости, деревянных балок, расщепленных досок, перекрученных листов кровельного железа, кусков зависшей на обрешётке штукатурки и согнутых труб отопления. Сквозь дыру в крыше было видно низкое зимнее небо. Оттуда, из этого пролома, и дул тот леденящий ветер, который унес в сторону поднятую взрывом пыль.
И тут постепенно, сквозь сплошной звон в ушах, начали пробиваться другие звуки. Сначала как далекий гул, потом отчетливее. Вопли нестерпимой боли и ужаса. Они доносились снизу, со второго этажа, из–под груды обломков.
— Еще не все сдохли, надо проконтролировать! — крикнул Валуев.
Его голос донесся до меня приглушенно, будто сквозь слой ваты, но слова я разобрал. Петр наклонился над телом охранника, вытащил из его патронташа три коробчатых магазина к «МП–40» и, не глядя, сунул их за голенища своих сапог. Затем поднял автомат убитого, передернул затвор.
Я, копируя его действия, опустошил патронташ фельдфебеля. Переглянувшись, мы с Петей медленно двинулись к краю пролома по уцелевшему участку коридора. Под ногами хрустели и скрипели осколки стекла, куски штукатурки, щепки.
Когда мы проходили мимо ответвления коридора, оттуда раздался стон — третий охранник был еще жив. Он лежал на боку, с головы до ног засыпанный толстым слоем строительного мусора, и смотрел на нас безумными, выпученными глазами.
— Мама… Мамочка… Я не чувствую тела… Помогите! — пролепетал солдат, увидев какое–то движение.
Я даже не остановился. Прямо на ходу поднес ствол «МП–40» к его голове, и нажал на спусковой крючок. Очередь из трех патронов разнесла череп в клочья. Тело дернулось и замерло. Но сделав еще пару шагов, я развернулся и наклонился над мертвецом. Нет, не для отдания ему последних почестей — отстегнул клапаны кармашков на его патронташе и вытащил из них еще три магазина. Патроны не бывают лишними!
Мы с Петей подошли к самому краю пролома и осмотрелись. Картина, открывшаяся нам, была просто апокалиптической: словно гигантский зверь откусил от здания огромный кусок. Перекрытия над «Музыкальным салоном» отсутствовали, как и часть крыши. Внешняя стена была снесена полностью. Теперь зал, в котором проходила встреча фон Бока и Гудериана, лежал перед нами как на ладони — сплошь заваленный обломками обрушившихся конструкций. Среди этого хаоса одиноко и трогательно торчал кофейный столик, который мы привезли вчера. Над всем этим, словно зловещий тотем, висел, зацепившись за конец стропила, красно–бело–черный флаг Третьего рейха. Иссеченное осколками полотнище трепетало на ветру.