Мы не отвечали, сберегая патроны. И фрицы через минуту прекратили огонь. Но вместо пуль в проем лестницы влетела «колотушка».
— Граната! — заорал Петя и бросился в ближайшую комнату.
Я инстинктивно отпрыгнул назад, за дверной косяк. Раздался оглушительный в тесном помещении взрыв. Блеснула красно–оранжевая вспышка. По ушам долбануло спрессованным воздухом. Густое облако пыли и дыма заполнило все углы. Меня отшвырнуло к стене, я ударился плечом, ощутив приступ тошноты.
Когда зрение и слух начали возвращаться, я увидел, что лестничный марш частично обрушен. Деревянные ступени и перила превратились в щепки. Тело первого убитого немца исчезло. Но и путь для нового штурма был временно закрыт.
— Все живы? — прохрипел я, откашливаясь.
— Живой… — донеслось из комнаты, где укрылся Петя. Он выполз, весь в пыли, с рассеченной осколком щекой. — Суки… стараются…
— Я цел, — отозвался Альбиков, по–прежнему стоя у окна.
— Я тоже, — сказал Кожин, поправляя пулемет на подоконнике.
— Виктор? — обернулся я.
— Здесь я… — послышался слабый голос. Артамонов сидел, прислонившись к стене. Его левая рука была неестественно вывернута, из рукава сочилась кровь. — Кажется, осколок…
Мы перевязали его кое–как, разорвав на полоски подкладку моей немецкой шинели.
А немцы, убедившись, что граната не нанесла больших повреждений, применили другую тактику — открыли шквальный огонь по окнам со стороны площади. Пули градом забарабанили по стенам, выбивая остатки стекол, откалывая куски штукатурки и кирпича. Мы прижались к полу, укрываясь от «свистящей смерти».
— Игорь, — тихо позвал меня Альбиков, не отрывая взгляда от окна. — Смотри.
Я подполз к нему и осторожно выглянул наружу. Немцы на площади окончательно оправились. Они занимали уцелевшие укрытия, устанавливали пулеметы. К ним подтягивались новые подразделения. Их было много. Очень много. А напротив нашего особнячка собралась довольно большая группа — около роты.
— Готовят штурм, — констатировал Хуршед. — Сейчас пойдут со всех сторон.
Похоже, что наше везение кончилось — шансов не было. Вообще.
В этот момент я ощутил странное спокойствие. Страх куда–то ушел, оставив после себя лишь холодную пустоту и легкую, горькую грусть. Я сделал всё, что мог. Больше того — мы сделали невозможное. Мы убили двух высших немецких офицеров в самом сердце занятого ими города. Мы нанесли удар, который, возможно, изменит ход битвы за Москву. Да, мы умрем здесь, в этом небольшом смоленском доме. Но это будет достойная смерть.
— Ну что, пацаны, — сказал я, обводя взглядом товарищей. — Похоже, это наш последний бой. Для меня было честью сражаться плечом плечу с вами.
— Чего это тебя на пафос пробило, пионер? — усмехнулся Петя, но в его глазах не было насмешки. — Мне не стыдно помирать рядом с вами, парни.
— Давайте просто заберем с собой побольше этих тварей, — просто сказал Кожин, хлопнув по кожуху пулемета.
Альбиков молча кивнул. Виктор, бледный от потери крови, попытался улыбнуться.
И тут, сквозь грохот стрельбы пробился новый звук. Низкий, вибрирующий рокот мощных двигателей.
— Ребята… — прошептал я. — Вы слышите?
Все замерли, прислушиваясь. Гул нарастал, приближаясь со стороны улицы Ленина.
— Моторы… не немецкие, — сказал Петя, и в его голосе прозвучала безумная, сумасшедшая надежда. — Это… танковые дизели!
На площадь, снося остатки баррикады из мешков, ворвался, рассыпая фонтаны снега и земли, стремительный силуэт танка «Т–34», похожего в своем бело–сером пятнистом камуфляже на гигантского снежного барса. За первым танком почти сразу выкатился второй, а затем и третий.
Немцы, готовившиеся к штурму нашего дома, застыли в оцепенении, не в силах понять, откуда в самом центре оккупированного города появились советские танки. Первый «Т–34» выстрелил с ходу. Снаряд попал в зенитку «Flak 18/36». Орудие взлетело на воздух в огненном вихре из обломков и тел.
Танки, не снижая скорости, врезались в немецкие позиции, давя гусеницами пулеметные гнезда, и расстреливая в упор мечущихся солдат. Дизели яростно ревели, заглушая крики истребляемых немцев. Я стоял у окна, не в силах оторвать глаз от этой апокалиптической картины. Мои пальцы расслабленно разжались, пистолеты чуть не выпали из рук. По щеке медленно поползла горячая слеза. Потом вторая. Я не пытался их смахнуть. Я просто смотрел, и изнутри меня, обжигая горло, поднимался какой–то дикий, неконтролируемый, животный восторг, смешанный с невероятным, всепоглощающим облегчением.