— Наши… — хрипло прошептал Кожин, и его голос сорвался. — Боже ж ты мой… Наши…
Виктор пытался подняться, чтобы увидеть атаку наших танкистов. Альбиков молчал, но его рука, сжимавшая винтовку, дрожала. Петя стоял, широко расставив ноги, и смотрел на побоище, а на его суровом окровавленном лице играла чистая детская улыбка.
Разгром длился считанные минуты, но казалось, что время остановилось. К первым трем танкам присоединились новые силы — с улицы Ленина выскочили еще несколько «Т–34», а с них, прямо на ходу, начали спрыгивать десантники в белых маскировочных комбинезонах, с автоматами «ППШ» в руках. Они передвигались короткими перебежками, с криками «Ура!», расстреливая в упор короткими очередями ошеломленного противника, забрасывали гранатами укрытия.
Затем на площадь въехали несколько грузовиков «ЗиС–5» — те самые, ласково называемые солдатами «Захарами». Они резко затормозили, и из их кузовов, как горох, посыпались десятки новых бойцов в белых комбезах. Это была полноценная рота, с пулеметами «Максим» и минометами. Они развернулись цепью, довершая разгром деморализованного врага.
Бой стих так же быстро, как и начался. Уцелевшие немцы в панике разбегались по переулкам, бросая оружие. Танки, выпуская клубы сизого дыма из выхлопных труб, встали в центре площади, как грозные стражи. Десантники прочесывали территорию, добивая раненых фашистов, собирая трофеи.
Мы стояли у окон, охреневшие, не веря своим глазам. Это было чудо. Самое настоящее чудо — быстрый и кровавый разгром врага.
— Как… как они сюда прорвались? — наконец выдавил из себя Кожин.
— Немцы говорили, что русские танки утром пробили фронт южнее города, — вспомнил я слова молодого фельдфебеля.
— И, видимо, добрались до Смоленска за несколько часов! — хрипло сказал Петя.
Один из танков, скрежеща гусеницами, подъехал и встал метрах в десяти от нашего особняка. На его броне виднелись глубокие царапины. Башенный люк со скрипом открылся. Из него показалась фигура в синем комбинезоне. Танкист снял шлемофон, вытер потный, закопченный лоб рукавом, и огляделся. Его взгляд, усталый, но острый, скользнул по разрушенному фасаду гостиницы «Москва», затем упал на выбитые окна нашего «последнего оплота».
И в этот момент время для меня остановилось окончательно. Я узнал это лицо. Узнал высокий лоб, характерный разрез глаз, крючковатый нос, коротко подстриженные седые волосы.
— Батюшки… — ахнул Петя. — Да это же…
— Полковник Глейман, — закончил за него Альбиков.
Петр Дмитриевич что–то крикнул своим пехотинцам, указывая рукой на наш дом. Несколько бойцов в белых комбинезонах, с автоматами наизготовку, осторожно двинулись к крыльцу.
— Ребята, не двигайтесь! — скомандовал Петя. — Они могут убить нас на месте! Ведь на нас немецкая форма!
— Не убьют, — сказал я.
Я не знал, откуда во мне эта уверенность. Но я чувствовал ее всем нутром. Я спустился по полуразрушенной лестнице, шагая через обломки, и вышел на крыльцо, подставив лицо колючему, морозному ветру, несущему запах гари, крови и солярки.
Десантники в белых комбинезонах, увидев меня, мгновенно вскинули «ППШ». Я медленно поднял руки вверх, показывая, что безоружен. Полковник Глейман, стоя в люке своего танка, внимательно посмотрел на меня и вдруг выражение его лица изменилось. Он что–то скомандовал своим бойцам, и те, медленно опустив оружие, отступили на несколько шагов, хотя и оставались настороже.
Затем полковник быстро, но без суеты, выбрался из башни на надгусеничную полку, а с нее спрыгнул на заснеженную землю. Его походка была твердой, уверенной, несмотря на усталость. Он остановился в двух шагах, еще раз окинул меня взглядом с головы до ног — поняв, как мне показалось, все пережитое мной за эти страшные дни в Смоленске.
Потом прадед шагнул вперед, обнял меня, прижал к себе и тихо сказал прямо в ухо:
— Привет, сынок. Давно не виделись. Какой счёт?
Глава 27
Глава 27
31 декабря 1941 года
День
Холодный, пронизывающий ветер гулял по московским улицам, срывая с карнизов домов иней и колючую снежную пыль, шурша обледеневшей бумагой висящих на стенах плакатов с изображением «Родины–Матери». День был ясным, светлым, солнечным — небо напоминало выцветшую синюю косынку. Воздух пах морозом, дымом тысяч печных труб и едва уловимым, но знакомым каждому жителю Москвы «образца зимы 1941 года» запахом — тревожной смесью гари, машинного масла и человеческой усталости.