— Куда продукты сгружать, хозяин? — голос Валуева вывел меня из оцепенения.
— Давайте на стол, парни! — скомандовал Петр Дмитриевич.
Прадед, последним снявший шинель и новенькую генеральскую папаху, сияя орденами на коверкотовой гимнастерке, жестом показал направление.
— Просторно у вас, товарищ генерал, — заметил Владимир Кожин, ставя сетки с провизией на стол. — У нас в коммуналке на семерых одна такая комната была.
— Это служебное жилье, — пояснил Пётр Дмитриевич, доставая из кармана галифе пачку «Казбека» и прикуривая. — Выделили, когда я в Академию Генштаба учиться поступил. Тогда, четыре года назад, очень много больших и хороших квартир освободилось. Наденьке… — он сделал глубокую затяжку, выпуская дым, — здесь очень нравилось.
Наступило недолгое, тягучее молчание. Парни вспомнили заснеженное кладбище на окраине Смоленска, где в братских могилах похоронили жертв недолгой фашисткой оккупации города, в том числе замученных насмерть в подвалах штаба «Валли–3». Я увидел, как сжались губы у Кожина, как потухла искорка в глазах у Пети. Альбиков просто опустил взгляд, разглядывая узор на ковре.
— Так, хватит киснуть, — первым опомнился генерал. — Мы собрались не для того, чтобы грустить. Разворачивай кульки, Володя. Игорь, ты как хозяин, доставай посуду, накрывай на стол.
Мы засуетились. Я полез в сервант за тарелками и рюмками — они стояли на привычных местах. Петя и Владимир тем временем извлекали из «авосек» настоящие сокровища, добытые по пути из Кремля в «Гастрономе №1», бывшем «Елисеевском» магазине: поллитровую бутылку армянского коньяка «Юбилейный», две бутылки водки «Московской особой», три бутылки яблочного ситро, и закуски: палку копченой колбасы, брусок желтого сыра, завернутый в пергамент, две буханки темного ржаного хлеба, две банки свиной тушенки и плоскую банку сардин в масле.
Я не удержался и отломил от буханки одуряюще пахнущую корочку.
— Это мы удачно зашли. Не знал, что коммерческие магазины еще работают, — с ухмылкой сказал Валуев, ловко нарезая колбасу аккуратными ломтиками. — Цены, конечно, такие, что глаза на лоб лезут. Но ради такого случая… Не каждый же день ордена в Кремле получаем. Да еще и в компании самого генерала.
Он бросил почтительный, но без подобострастия взгляд на Петра Дмитриевича. Тот, стоял у окна и курил, добродушно улыбаясь.
— Я такой же солдат, как и ты, Петр. И комдивом стал не по блату, а потому что из прежних комдивов мало кто уцелел.
Голос генерала звучал устало, но твердо. Я с гордостью посмотрел на своего прадеда. Высокий, с прямой спиной, с проседью в темных волосах и умными глазами. Лицо — с резкими, волевыми чертами, крючковатый нос, твердый подбородок. Настоящий командир старой закалки, прошедший через горнило Гражданской и принявший на себя первый, самый страшный удар этой войны. Он казался высеченным из гранита. И только я знал, что какое–то чудо спасло его от смерти — в «реальной истории» он сгинул «без вести» под Уманью в августе сорок первого года.
Стол накрыли скромно, но по–праздничному. Колбаса и сыр аккуратными горками лежали на тарелках, сардины и тушенку так и оставили в банках, хлеб нарезали толстыми ломтями. В центре установили бутылки. Мы расселись: Пётр Дмитриевич во главе стола, я — слева от него, Валуев — напротив меня, Кожин и Альбиков — по правую руку генерала.
— Ну что, — начал Пётр Дмитриевич, разливая «Юбилейный» по рюмкам. — Первый тост — за здоровье Верховного Главнокомандующего, товарища Сталина!
Мы звонко чокнулись и выпили залпом. Теплая волна коньяка разлилась по телу, слегка растопив мой внутренний «лёд». Я вспомнил, как вчера вечером, лежа на узкой кровати в общежитии «Сотки», слушал предновогоднее обращение Сталина. Голос с мягким грузинским акцентом лился из черной тарелки репродуктора, и в нем чувствовалась несгибаемая воля и вера в успех.
'Товарищи, за нашими плечами мрачный и тяжелый 1941 год. Военная машина немецких фашистов прокатилась по нашим полям и городам. Даже сейчас, в эти предпраздничные дни, идут тяжелейшие бои у Смоленска, под Киевом, под Одессой, на Лужском рубеже. Но нам удалось то, что не смогла ни одна из стран Европы, послушно вручившая гитлеровцам ключи от своей столицы. Мы заставили немцев остановиться. И вскоре заставим их пятиться. А потом и бежать!